«Нервничаешь, хозяин?» — телепатически поинтересовался Баюн, отрывая шмат мяса прямо с шампура.
Риторический вопрос, ответ на который коту был прекрасно известен. Я, впрочем, ничего не имел против беседы.
Глава 20
«Да, — спокойно признался я. — Мое выживание отнюдь не гарантировано. Ни в грядущем бою, ни в дальнейших».
А дальнейшие обязательно будут. Эта вся наша операция, наша гениальная, прости Господи, западня — по факту только первый шаг. Конец оборонительной части, подразумевавший переход к наступательной.
Даже если переживем, успешно допросим жмурика, узнаем, кто и откуда их послал — нам тут же надо будет мчать туда. Пока не опомнились, пока не подготовились. А там уже их земля. Численность неизвестна, средства поражения в их распоряжении тоже, никаких ловушек, никакого знания местности, никаких репетиций под чутким руководством Баюна.
Можно было бы попробовать проникнуть в сон их главаря, узнав хотя бы какую-то зацепку на его личность, да. Но кто гарантирует, что до сна он вообще доживет? Могут ведь и прибрать, не простив очередного провала, подчистить хвосты, так сказать, и будет снова здорово — иди туда, не знаю куда, убей того, не знаю кого.
И он, я полагаю, не последнее звено в цепи. Так что драться предстояло много, каждая новая драка вполне могла бы стать тяжелее предыдущей, и затягивать не следовало бы до самого последнего этапа, чтоб не утратить инициативы.
«Верно. Но ты ведь теперь знаешь, что бывает после смерти. Сам, в конце концов, помирал, и деду об этом рассказал. Разве от этого не легче?»
«Не слишком-то, на самом деле», — пожал плечами, отправляя в рот кусок запеченного перца.
Хорошая все-таки штука, эта телепатия. Можно говорить хоть с набитым, хоть с зашитым ртом, совершенно не теряя в качестве коммуникации. И на темы, про которые не следовало бы слышать даже лесной белке.
«Во-первых, я даже сам не уверен в словах, которые сказал некроманту, — продолжил я свою мысль. — Вдруг моя душа просто не дошла до той самой точки невозврата и распада до того, как меня засосало в тушу Волконского? Может, суждено ей было исчезнуть, да не успела?»
Баюн хмыкнул, скептически покосившись на меня.
«Ты ведь сам в это не веришь».
«Не верю, но допускаю некоторую вероятность такого положения дел. Учитывать надо все риски, — уточнил я. — Впрочем, дело даже не в том. Даже если иррациональный страх перед неизвестностью и/или забвениемм перестает быть фактором, страх перед утратой — нет».
«Значит, все-таки тебя в этом мире что-то держит», — заключил кот.
«Конечно. Немногое, да. Но… Понимаешь, это для остальных умру только я. А для меня умрут будто бы все остальные, — я изо всех сил пытался сформулировать и пояснить свои ощущения. Работа, доложу я вам, не из легких, как бы не изголялся — все равно немного не то получается. — Все и всё. Товарищи, мои начинания, мысли и накопленный опыт, надежды и мечты. Я потеряю это все и сразу, в одно мгновение. Да, по факту умру я, а не они, но разве суть для моего сознания так уж сильно меняется? Это прощание навсегда со всеми, кого я знал, и у меня даже памяти не останется, чтобы по ним скорбеть».
«Понимаю. Мне, знаешь ли, отлично знакома данная проблема. Побочный эффект бессмертия».
А то. Сколько там лет прошло с той истории с его человеческим другом? Тысячи две? А он все помнит, хоть тему обычно и не поднимает.
«Вот. Кроме того, знание о том, что предстоит переродиться, накладывает чувство определенной — и весьма прямой — ответственности».
«Ты о чем?»
«О том, что есть ведь некая вероятность, что я возрожусь в этом же самом мире, буду в нем жить. И так вышло, что в этой жизни я могу этот мир очень, очень сильно улучшить. Молекулярной магией в перую очередь, да и не только. Если я склеюсь сейчас, и тут же перерожусь, то статистически вероятнее всего новая моя жизнь будет проходить в условиях, по сравнению с которыми Каменоград раем на земле покажется».
«Не самая большая вероятность. Миров-то много».
«Но она есть. А еще, если я сейчас помру — ублюдок-заказчик останется безнаказанным. Он победит. Этого очень не хотелось бы. Добавим к уравнению тот факт, что сам процесс умирания крайне далек от приятного, плюс инстинкту самосохранения капитально начхать на любые мои рациональные доводы. Итог — я боюсь смерти», — заключил я.