Я вскипятил воду в стареньком электрическом чайнике, шум которого заполнил каморку, и начал расковыривать упаковку. В этот момент в дверь забарабанили. Узнаваемый, дробный, яростный стук. С ним я уже успел познакомиться не раз, пребывая тут всего лишь пару недель.
Сердце упало. Я знал, кто это.
Открывать не хотелось. Но прятаться бессмысленно. Я вздохнул, отодвинул засов и приоткрыл дверь.
На пороге, заполняя собой весь проем, стояла Анфиса Петровна. Хозяйка общежития. Женщина, чьё тело состояло, казалось, из шаров разного диаметра, одетых в ситцевый халат с выцветшими пионами.
Её лицо, обвисшее и вечно недовольное, сейчас пылало праведным гневом.
— А-а-а, живёхонек! — протрубила она, даже не поздоровавшись. — Я-то думала, может, помер уже, раз тишина. А ты тут! За квартиру, когда думаешь отдавать, а? Месяц уже на исходе, а с тебя — ни копейки!
— Анфиса Петровна, добрый вечер, — попытался я вставить слово, но она уже разошлась.
— Не «добрый вечер» мне тут! Зубы не заговаривай. Я тебе, сироте непутевому, комнату сдала, почти за бесценок! А ты? Работаешь в архиве государственном, чиновник поди там уже! И денег нет? Да не может быть! Тратишь небось куда попало. На девочек, на выпивку! — Голос, сиплый, пронзительный, наверняка был слышен на три этажа вниз и вверх.
— Зарплату только в конце месяца получу, — сказал я, стараясь отстраниться от хозяйки — запах кошачьей мочи, исходивший от нее, сбивал с ног. — Сейчас нет свободных средств. Как получу — сразу отдам. Всю сумму.
— «Получу-отдам»! — передразнила она, сложив руки под огромной грудью. — Слышала я эти песенки! А за коммуналку кто платить будет? А за свет, который ты тут жжешь безбожно? Нет, милок, так дело не пойдёт. Или деньги завтра к вечеру, или чемодан — на улицу!
— Через три дня, — сказал я чётко, перекрывая ее возмущенное фырканье. — Часть суммы. Остальное — как только получу расчет. А выбрасывать мои вещи вы, кстати, не имеете права. Мы заключили с вами оговор
Она замерла, удивленная моим тоном. Раньше Алексей, наверное, только мямлил и извинялся. Но не я.
— Договор… — пробурчала она, но пыл её немного спал. Юридическую грамотность (пусть и поверхностную) она уважала.
— Верно, — кивнул я. И дежурным адвокатским тоном добавил: — И согласно этому же договору, найма жилого помещения, который зарегистрирован в палате имущественных отношений, у меня есть еще не менее тридцати дней на погашение задолженности после официального уведомления, которое вы мне так и не вручили.
— Так я же… так ведь… — хозяйка растерялась окончательно.
— Анфиса Петровна, вы не нервничайте, это вредно для здоровья. Сказал же — деньги будут. Значит будут. А сейчас извините, мне пора.
И не успела она ничего ответить, как я закрыл перед ее носом дверь.
Я глянул на часы. Спать уже не хотелось. Пора было отправляться на ночную смену.
Фонд «А» походил на гробницу. Особенно ночью. Холодный пыльный воздух, давно изношенные светильники с подрагивающим словно от факелов светом, мертвецкая тишина. Я шел медленно, таща за собой тележку с каталогами. Единственным звуком был скрип колес и мое собственное дыхание.
Эх, если бы узнать, о чем конкретно говорил Босх. Кажется, он через помощника пытался дозвониться Виктору Зарену, жуткому типу, личному архимагу Его Величества. Знает ли Лыткин о темных делах этих двух? Судя по его реакции на пустую книгу — явно не в курсе. Впрочем, ничего удивительного. Кто такой Лыткин? Никто.
Я свернул в узкий проход между стеллажами, заваленный пустыми картонными боксами.
И замер.
В конце этого тупичка, в пятне тусклого желтоватого света, стоял человек.
— Добрый… вечер, — произнес я, приглядываясь. Разве еще кого-то отправили в наказание в ночную? Или кто-то задержался по собственно воле?
Я пригляделся.
Старик в выцветшем до бежевого цвета архивном халате. Спина худая, чуть сгорбленная. Стоит неподвижно, лицом к полкам, застывший, как монумент. Какого лешего он тут делает?
— Добрый вечер! — повторил я.
Старик ничего не ответил.
Я тихо кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие. Никакой реакции.
— Здравствуйте. Работаю по сверке. Можно пройти?
Молчание.
Я сделал несколько шагов ближе. Увидел, что старик все же не замер, а что-то делает. Его рука, жилистая и покрытая пигментными пятнами, медленно, с механической точностью потянулась к папке на полке. Взяла ее. Папка была обычной, серой, с потертым корешком. Старик перенес ее ровно на тридцать сантиметров вправо, на соседнюю, совершенно идентичную по виду полку. Положил.