С другой стороны — прежняя жизнь. Хотел ли я вернуться в свой мир? Еще как! И даже маленький шанс это осуществить вызывает во мне бурю эмоций. Тут я — чужак. А там — дом.
Шанс. Призрачный, безумный. Если там, в самом сердце этой Фонда Ноль, находятся механизмы, способные стирать память и информацию… то что, если они могут и обратное? Что, если там есть что-то, связанное с самими расслоениями реальности? Не ответ ли это на главный вопрос — как я здесь оказался? И единственная ли это дорога домой?
Непростой выбор.
Остаться — значит или подстроиться под нее, или медленно, но верно быть раздавленным системой, съеденным монстрами или спившимся в своей конуре от безысходности. Сгинуть тихо, как и положено ничтожеству.
Пойти — значит бросить вызов самой системе. Рискнуть всем. И найти выход. Или сгореть ярко и быстро.
В прошлой жизни я выбирал риски. Рассчитывал их, страховал, всегда оставлял себе путь к отступлению. Здесь путей к отступлению не было. Только пропасть впереди и пропасть сзади.
Делая выбор, сказать, что я не боялся — соврать. Страх сжимал горло ледяными пальцами. Адреналин, знакомый и почти забытый, начинал сочиться в кровь, заставляя сердце биться чаще, а мысли — проясняться.
Кто я здесь? Никто. У меня нет связей, денег, власти. Но у меня осталось одно — умение идти ва-банк, когда ставки максимальны. И понимание, что иногда единственный способ победить в игре — сжечь карточный стол.
Решение принято. Ставки сделаны. Я иду.
Но сначала подчистить следы.
Я вновь спустился в Фонд «А». Тишина. Практически гробовая.
А вот и он — проход. Картина маслом. Рассыпанные папки, опрокинутая стойка с карточками и… она. Тележка.
Она лежала на боку, искореженная, как консервная банка под танком. Одно колесо откатилось в сторону. При более внимательной изучении масштаб разрушения впечатлял ещё больше. Сила, согнувшая толстый металл, была явно нечеловеческой. Никакой «старик, заблудившийся в темноте», не мог оставить после себя такое.
Если такое кто-то увидит и доложит Лыткину или, того хуже, Босху, шуму будет…
Тут нужно все убрать. Сейчас. Но как? Она весила больше центнера. Просто вынести — невозможно. Спрятать тут же? Все уголки просматривались. Разобрать? Нужны инструменты, время. Да и шуму наделаю.
Я потёр переносицу. Вот так всегда — самый простой план упирается в одну дурацкую деталь.
— Упс, — раздался голос у меня за спиной. — Похоже, кто-то не рассчитал силу. Опять.
Я обернулся. На разбитой стойке, грациозно выгнув спину, сидел Арчибальд. Он посмотрел на тележку с видом знатока, оценивающего работу ремонтника.
— Не время для шуток, — буркнул я. — Это надо убрать. И быстро.
— Очевидно, — кивнул кот, спрыгнув на пол и обойдя металлический труп. — Тяжеленькая. И шумная. Скрипеть будет на весь архив, если её потащить. Не вариант.
— Спасибо, капитан Очевидность. Идеи есть?
Арчи сел, обвил хвостом лапы и задумался. Его зеленые глаза сузились.
— Физически убрать нельзя. Значит, нужно… маскировать. Но не просто накрыть. Нужно сделать так, чтобы её здесь не было видно. Даже если смотреть прямо.
— Невидимую сделать? — усмехнулся я. — Ты можешь такое?
— Я? Нет, — кот фыркнул. — Но у меня есть знакомый, который обожает прятать вещи. Особенно… в тенях.
Мрак. Конечно.
— Он сможет это утащить? — скептически спросил я. Та тварь была проекцией, сгустком страха. Тащить материальный объект? Сомневаюсь.
— Не утащить, — поправил Арчи. — Утопить. В тени. В самой глубокой, старой тени, какая тут найдётся. Там, где даже свет из щели не пробивается. — Он встал и потянулся. — Это будет не навсегда. На день-два. Пока не рассеется концентрация.
— И этот хлам не обнаружат?
— Мрак поглощает и не такое. Будь уверен — твоя разбитая тележка не будет увидена никем.
— Хотелось бы в это верить. Двое суток говоришь?
— Да. Я уже такое делал.
Большего мне и не нужно было. За это время можно придумать что-то еще.
— Делай, — коротко сказал я.
Арчи закрыл глаза. Воздух вокруг него сгустился, потяжелел. От его лап поползли чёрные, маслянистые разводы, сливающиеся с пылью на полу. Они вились, как дым, собираясь в знакомый, пугающий овал. Из него медленно выплыл Мрак. Его единственный жёлтый глаз замерцал тусклым, послушным светом.