— Кажется, утренний кофе отменяется, — шепнула Катя, незаметно подошедшая ко мне.
Дверь в кабинет Босха захлопнулась за мной словно крышка гроба. Опросили уже практически всех, и я был одним из последних, кому предстояло пройти допросную.
— Доброе утро, — произнес я, проходя внутрь.
Босх не ответил. Еще бы — для него утро явно было не добрым. Он стоял у окна, спиной ко мне, глядя куда-то в серое небо.
— Николаев, — сказал он, не оборачиваясь. — Проходите, не бойтесь.
Я ухмыльнулся. «Не бойся». Еще тебя я не боялся, напыщенный индюк!
Словно прочитав мои мысли, Босх резко развернулся. Его лицо было пепельным. Глаза, маленькие и запавшие, обведенные темными кругами, горели холодным, лихорадочным огнем.
— Если не ошибаюсь, вы сегодня работали в ночную смену?
— Верно, — кивнул я. — Занимался сверкой физической сохранности единиц хранения Фонда «А».
— Да, помню, — кивнул Босх. — Давал такое поручение Лыткину. Рассказывайте. Каждую секунду. Что делали, что видели. Или, может… кого.
Ага, допрос. Тут нужно быть предельно аккуратным, не сболтнуть лишнего. Действовать так, будто идешь по минному полю.
— Я выполнял сверку, как приказал Аркадий Фомич, — начал я, делая голос нарочито ровный. — Начал с сектора Хроник плановых проверок. Потом перешел на Второй сектор, где у нас ветхие издания. Потом славянский сектор. Потом кофе попил. Потом в туалет сходил. Руки помыл. Вернулся. Потом…
— Хватит морочить мне голову! — рявкнул Босх. — Мне это не интересно. Другое рассказывайте.
Он сделал шаг вперед, и тень от его тела накрыла меня целиком.
— Что?
— Что видели.
— Ничего не видел.
Воздух между нами сгустился, стал вязким. Я почувствовал, как напрягается каждая мышца в его теле, словно он готовился к прыжку.
— Как это ничего не видели? — очень медленно проговорил он, не мигая смотря на меня.
Выдержал этот взгляд. В тон ему ответил:
— Видел пыль на стеллажах. Видел цифры в описной книге. Видел, как мигает светильник в конце коридора. Больше ничего.
Он замер. На его лбу выступила венка, запульсировала.
— Николаев, — прошипел он. — Я знаю, что вы мне врете. Я вижу это по вашим глазам. Расскажите, что стало со стариком. Я уверен у вас есть что мне сказать. Расскажите — и я вас не буду строго наказывать.
Стандартная ловушка. Утверждение, основанное на том, что я изначально виноват. Нет, на такое я не куплюсь. Признаться — значит подписать себе приговор, стать козлом отпущения. Но и молчание он теперь воспринимал как вызов.
— Со стариком? — я сделал легкое ударение на слове, давая понять, что помню его имя, но выбираю не помнить. — Я никого не видел. Никакого старика. Я работал.
Босх вдруг рассмеялся. Звук получился сухим, как треск ломающейся кости.
— Очень хорошо. Очень, очень хорошо. Значит, вы не видели, как он ходит по коридору? Ведь он же как-то попал в офис? Не по воздуху же в самом деле! И не слышали его бормотания? Не заметили этого идиота со стертыми мозгами? Живой труп, который лучше бы уж лежал в земле, чем создавал такие неудобные вопросы для всего Департамента?
Я на некоторое время потерял дар речи. Такого цинизма от Босха я не ожидал, даже несмотря на все те истории, что рассказывали про него. Да, гад… Но чтобы настолько? Впрочем, это хорошо, что он обнажил свою сущность. Теперь становится понятно, кто он такой на самом деле. И вести себя соответствующе.
Мое лицо, натренированное годами сохранять покерфейс в любых переделках, не дрогнуло.
— Ничего не видел, — ледяным тоном ответил я.
Босх глядел на меня не мигая, внимательно, и около минуты в комнате царила могильная тишина.
— Понятно, — протянул он с мрачным удовлетворением.
И сделал шаг назад.
— Всё понятно. Хорошо, что ничего не видели. В том смысле, что жаль, что ваши показания никак не смогут раскрыть эту тайну с Непомнящим.
«А вот это не совсем так», — подумал я. Виновные в случившемся есть. И они будут наказаны.
Босх вновь подошел к окну.
— Архив — не благотворительная организация, — произнес он учительским тоном. — Это механизм. Сложный, хрупкий. И такие вот… сбои в механизме, — он презрительно махнул рукой в сторону окна, где еще час назад стояла карета скорой помощи, — … их не чинят. Их заменяют. Или списывают в утиль.
Я стоял неподвижно, сжав кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони. Босх перешел черту. В противном случае…
Он не договорил. Его рассуждения перебил звонок телефона.
Босх вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Схватил трубку.