— Не всё, — Костя вновь откусил банан. — Он видит то, что важно. Противоречия. Скрытое. Следы чужеродной магии. Враньё на уровне нейронов. Так что ты сильно не глазей на него. Так, на всякий случай… Грешки у нас у всех имеются. Только зачем о них знать Инспектору?
Я украдкой глянул на гостя.
Его взгляд, этот синий луч, методично прорезал пространство, будто снимая слой за слоем — мебель, тела, одежду, кожу — стремясь к душам, к самым сокровенным мыслям. И все это без единой эмоции на лице. Абсолютная, безличная тишина тела. В какой-то момент мне даже показалось, что это робот.
Весь отдел замер. Даже Лыткин, выскочивший из кабинета, застыл с открытым ртом.
Босх что-то торопливо говорил, жестикулировал в сторону кабинета, но его голос был белым шумом на фоне того безмолвного давления, что исходило от гостя.
— Тут у нас главный офис. Там дальше мой кабинет, а ещё дальше… Впрочем, сначала мы наверное зайдём ко мне, я покажу все документы. А потом…
Инспектор его не слушал. Смотрел по сторонам.
И вот этот синий взгляд, скользя по рядам бледных лиц офисных работников, вдруг остановился. Прямо на мне.
Не потому что я как-то выделялся. Не потому что я дёрнулся или как-то намеренно глянул на гостя. Я понял это сразу — луч сканера наткнулся на что-то, что не соответствовало ожидаемой картине. На аномалию.
Инспектор остановился. Весь его внушающий ледяной ужас корпус развернулся ко мне. Босх, не поняв, сделал ещё шаг, потом обернулся и тоже замер, на его лице мелькнула неподдельная растерянность.
Синие глаза впились в меня. Прошили насквозь.
И я почувствовал.
Это было не похоже на обычную магию, к которой я уже привык — ни теплота обсидиана и не колкая пелена, которую создавал Арчи. Гораздо тоньше и страшнее.
Что-то незримое, холодное, чуждое протянуло невидимые щупальца через воздух, через пространство, и коснулось моего сознания.
Внутри черепа будто лёг тончайший слой инея. Я вдруг почувствовал… нет, не страх, а нечто более примитивное — инстинктивное желание закричать, отшатнуться, спрятать свою сущность, как прячутся насекомые, когда над ними замирает тень птицы.
Я не дрогнул. Не опустил взгляд. Просто смотрел в эту синюю бездну, чувствуя, как холод ползёт по позвоночнику. И безвольно проваливался в эту синеву. Задыхался… задыхался…
Длилось это всего три секунды. Может, пять.
Потом Инспектор, не изменившись в лице, без единого слова, медленно, как маятник, повернул голову обратно к Босху, давая понять, что пауза окончена. Его внимание, этот ледяной луч, сместилось с меня, оставив после себя ощущение… отметки. Как будто на невидимом стекле, отделяющем меня от этого мира, остался отпечаток тех синих глаз.
Он сделал шаг, и Босх, сбивчиво пробормотав что-то, поспешил за ним, бросив на меня быстрый, полный немого вопроса взгляд. Они прошли в кабинет Босха, и дверь закрылась.
В офисе воцарилась гробовая тишина, которая через мгновение заглушилась вздохом облегчения двадцати человек сразу. Среди них был и я.
Верил ли я в проклятия? Раньше нет. Но все дальнейшее, случившееся со мной, говорило лишь об одном — этот чертов синий взор Инспектора словно сглазил меня.
Сначала я едва не навернулся и не переломал ноги, поскользнувшись на банановой кожуре. Костя! Криворукий балбес, не способный попасть точно в мусорку.
Потом, выругавшись, я решил зайти домой — помыться и переодеться перед ночной сменой.
Дома все как обычно — запах дешёвой тушёнки и сырости в подъезде. Я поднялся на свой этаж, сунул руку в карман за ключами — и замер.
Уже издали увидел, что дверь моей каморки открыта. Подошёл ближе. Дерево вокруг замка было расщеплено внутрь длинными, грубыми щепками, будто его долбили ломом. А поверх этого варварства, наискосок, была налеплена ярко-жёлтая бумажная полоса с печатями и грозной надписью: «ОПЕЧАТАНО. Управление жилищного фонда района „Старый Камень“. Доступ запрещён».
— А-а-а, пожаловал! Гуляка несчастный!
Голос Анфисы Петровны прорвался из темноты дальнего конца коридора, где была её квартира. Она выплыла на свет, как огромный боевой плавучий броненосец в ситцевом халате. Её лицо, обычно просто недовольное, сейчас пылало праведным, свирепым торжеством.
— Любуешься? — она подбоченилась, закрывая собой весь проход. — Это тебе за долги! За неплатёж! Я не шутки шутила! Позвонила, нашла добрых людей — объяснила, какой тут тунеядец и ворюга поселился! Они быстро приехали, печать поставили! Закон — он для всех один!
Она говорила громко, расчётливо, чтобы слышали соседи за дверями.