Лыткин в углу закашлял, пытаясь взять инициативу.
— Ну-с, Николаев… ты… то есть вы… сопровождали господина инспектора в западное крыло, — начал он, голос его предательски дрожал. — Всё… всё прошло в штатном режиме? Никаких… э-э… нештатных ситуаций? Происшествий?
Он смотрел на меня умоляюще, всей мордой выдавая своё желание услышать только одно слово: «нет».
Я встретил его взгляд и медленно кивнул.
— Всё прошло нормально. Осмотрели хранилище. Господин инспектор задавал вопросы о систематизации.
Я сказал это сухо, бесцветно, стараясь не смотреть в сторону Босха. Но чувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. Лыткин конечно, едва мы ушли с Бергером в хранилище, тут же пошел докладывать. Наверняка подключили протоколы Лины. Но Бергер стер их. Не найдя нужного, теперь хотя знать — о чем мы там секретничали.
— Нормально… — повторил Лыткин со вздохом облегчения и тут же снова сжался, почуяв на себе взгляд босса.
Молчание повисло на несколько секунд. Потом Босх перестал барабанить пальцами.
— О чём конкретно спрашивал господин инспектор? — спросил он мягко. Слишком мягко.
— Общие вопросы, Поликарп Игнатьевич. Об устройстве архивного дела. О работе с ветхими фондами. Ничего конкретного.
Ничего конкретного, — повторил Босх, как эхо. Он наклонился вперёд, положив локти на стол. Его маленькие, заплывшие глаза сузились. — Странно. Человек такого уровня, с такими… полномочиями… тратит время на общие вопросы. Не спросил, например, о сохранности особых коллекций? О режимах хранения? Об инцидентах?
Последнее слово он произнёс с лёгким ударением. Вопрос повис в воздухе, откровенный и опасный. Конечно же. Западное крыло. Расслоение реальности. Лезущие монстры. И Инспектор, который хочет туда сходить. Повод для беспокойства имеется. И весьма большой.
— Нет, — соврал я, глядя ему прямо в лицо. — Не спрашивал.
— Больше ничего? — голос Босха стал ещё тише.
— Больше ничего.
Наступила пауза. Босх откинулся на спинку кресла, взял со стола Лыткина дорогую перьевую ручку и начал вертеть её в пальцах.
— Понимаешь, Алексей, — сказал он, вдруг перейдя на «ты», и это прозвучало в тысячу раз зловещее, чем официальное обращение. — У нас здесь большая и сложная организация. Очень хрупкая. Как часовой механизм. И когда приходит человек со стороны, да ещё и с сильной лупой… он может, сам того не желая, ткнуть пальцем не туда. Сдвинуть шестерёнку. И тогда весь механизм может… дать сбой.
Он пристально посмотрел на меня, без угрозы и гнева. Лишь холодная, расчётливая демонстрация силы.
— Сбой в таком механизме плох для всех. Для Архива. Для его сотрудников. Особенно для тех, кто… оказался рядом с шестерёнкой в момент поломки. Понятна аналогия?
Понятна прекрасно. Это намёк, прозрачный, как стёклышко. «Если начнётся разборка, ты будешь крайним. Ты — мелкая, никому не нужная деталь, которую спишут первой».
— Понятна, — ответил я, не опуская глаз.
— Я рад, — кивнул Босх. — Потому что я ценю порядок. И лояльность. Люди, которые понимают, что их благополучие напрямую связано с благополучием всего механизма, и ведут себя соответственно — такие люди всегда находят у меня поддержку. Они не остаются без защиты. А те, кто начинает… метаться. Искать какие-то свои пути. Задавать лишние вопросы или, не дай бог, давать лишние ответы посторонним… — он разжал пальцы, и ручка с глухим стуком упала на стол. — С такими, к сожалению, механизм поступает жестко. Он их перемалывает. Чтобы не мешали работе. Ты же не хочешь помешать работе, Алексей?
А вот это был уже не намёк. Ультиматум. «Сиди тихо, не лезь, не говори лишнего Бергеру, и, возможно, выживешь. Сделаешь шаг в сторону — сгинешь».
Но мне, вместо того, чтобы испугаться, стало вдруг весело. С одной стороны Бергер сманивает на свою сторону, с другой — Босх. Я, простой помощник архивариуса, и вдруг оказался меж двух больших сил. Впрочем, я свой выбор сделал.
Я почувствовал вес ретранслятора Бергера во внутреннем кармане.
— Я здесь, чтобы работать, Поликарп Игнатьевич, — сказал я, выбирая максимально нейтральные слова. — И выполнять свои обязанности.
Босх посмотрел на меня ещё несколько секунд, будто взвешивая искренность. Потом его лицо расплылось в казённой, безжизненной улыбке.
— Прекрасно. Это правильный настрой. Работать. На благо Архива. Аркадий Фомич, — он повернулся к Лыткину, который вздрогнул, — я думаю, на сегодня вопросов к сотруднику Николаеву больше нет. Он может возвращаться к своим обязанностям.