Его звали Каэл. Он представился простым пастухом, пасущим коз в предгорьях, но её наметанный глаз сразу же заметил, что его пальцы были слишком нежными и ухоженными для тяжёлой работы. Когда он осторожно взял её за руку, чтобы подвести к пылающему костру, на его запястье на мгновение мелькнули тонкие, едва заметные шрамы — узкие, словно царапины, оставленные когтями дикого зверя, но расположенные слишком правильными, симметричными линиями, чтобы быть случайными.
– Ты даже не спросил, как меня зовут, – заметила Милаира, присев рядом с ним на опушке леса, вдали от шумной толпы, наслаждаясь мелодичными песнями бродячих менестрелей, доносившимися из центра фестиваля.
– Имена – это клетки, – загадочно ответил он, сорвав с ближайшего куста нежный цветок иволги и бережно вплел его в золотистые волосы. – Сегодня ты – девушка с глазами цвета забытого неба, и этого вполне достаточно. Имена не важны. Важны чувства, эмоции, впечатления. А твои глаза говорят мне о многом.
Они проговорили до самого рассвета. О чём они говорили? О самых разных вещах, казалось бы, не имеющих никакого значения, но в их устах приобретающих особый смысл. О танцующих феях, которых можно увидеть в языках пламени, если присмотреться повнимательнее. О том, как неповторимо пахнет дождь, падающий на нагретые солнцем еловые шишки. О глупой, по её мнению, традиции, когда молодые парни, пытаясь произвести впечатление на девушек, рискуя жизнью, соревнуются в прыжках через высокий костёр, демонстрируя свою удаль и бесстрашие. Каэл заразительно смеялся, когда она, увлечённо жестикулируя, пыталась объяснить ему сложное устройство звёздной карты, которую она тщательно изучала в библиотеке замка, и ласково называл её «учёной мышкой», но при этом слушал, затаив дыхание, каждое её слово, словно откровение.
– Ты странный, – с улыбкой сказала Милаира, когда он, провожая её, неожиданно вручил ей не традиционную яблоневую ветвь, а маленький скрюченный корень мандрагоры, перевязанный красной лентой. – Это же ингредиент для зелий, а не символ любви…
– Ты тоже странная, – ответил он, слегка коснувшись кончиками пальцев её нежного подбородка, заставив её сердце бешено застучать в груди, словно испуганную птицу. – Поэтому и идеальная. Для меня.
Возвращение в замок было похоже на зыбкий сон, сотканный из обрывков реальности. Милаира, крадучись, проскользнула в свои покои, словно воровка, сбросила грубую одежду простолюдинки и, обессилев, уткнулась лицом в подушки, всё ещё пахнущие дымом костра и терпкой полынью — запахами свободы и приключений. Где-то за стеной, в соседней комнате, верная Лира, дрожа от страха, горячо молилась богам о благополучном возвращении своей госпожи, а в её собственной груди бушевало целое море противоречивых чувств — восторг от пережитого приключения, страх перед возможным разоблачением и сладкое предвкушение будущих встреч.
Она ещё не знала, что корень мандрагоры, который она бережно сжимала в руке, является тайным символом оборотней, знаком признания в вечной любви и верности, который дарят лишь избранным. Она не видела, как Каэл, стоя под стеной замка, словно тень, неотрывно смотрел на её окно, и как его глаза на мгновение вспыхнули ярким янтарным огнём, выдавая его истинную сущность.
Судьба, словно опытный ткач, уже начала плести сложную паутину, в которой переплелись любовь и долг, тайна и предательство, свет и тьма. Но пока Милаира спала, блаженно улыбаясь во сне, в её золотистых волосах ещё благоухал нежный цветок иволги — невинный предвестник бурь, которые вскоре обрушатся на её жизнь и навсегда изменят судьбу рода Брандтов.
Двенадцать лет спустя: Каэл
Он заметил их ещё на базаре — эти нарочито небрежные плащи с вышитыми рунами, едва уловимый аромат полыни и чертополоха, смешивающийся с запахом спелых персиков. Сердце сжалось, будто ледяными когтями. «Не может быть... Не сейчас...» — пронеслось в голове, когда пальцы сами собой сжали рукоять кинжала под плащом. Одиннадцать зим... Одиннадцать безмятежных зим они прятались в изумрудных чащах, где шепот ручьёв заглушал шаги, а кроны древних дубов становились живым щитом. Казалось, время стёрло их следы из памяти мира, как осенний дождь смывает узоры на песке.
И сейчас, когда они осмелились выйти к людям ради одного единственного каприза — ради сияющих глаз их маленькой непоседы, чьи каштановые кудри танцевали на ветру, словно озорные духи леса... Ледяная игла страха пронзила грудь. О мать волчица! Если её найдут... Нет, он этого не допустит. Ногти впились в ладони, оставляя следы полумесяцев на загорелой коже.