Воздух в саду, пропитанный пьянящим ароматом распустившихся бутонов и свежескошенной травы, словно живительный эликсир, наконец-то наполнил мои лёгкие, измученные тесным корсетом. Незаметно для посторонних глаз я ослабила шнуровку корсета на полпальца — маленькая вольность, за которую мадам Гретель, будь она сейчас рядом, непременно ущипнула бы меня за бока, наградив гневным взглядом. Где-то в густых кустах сирени стрекотали неугомонные кузнечики, а старинный фонтан, украшенный мраморными купидонами, шептал древнюю, завораживающую мелодию, знакомую еще тем временам, когда по этим самым аллеям гуляли босиком юные девушки, не боясь запачкать свои шелковые чулки и не скованные строгими правилами этикета.
Длинные тени, словно крадущиеся лазутчики, неумолимо удлинялись, окутывая величественные статуи предков, застывших в вечном безмолвии. Я медленно шла по извилистой аллее, где розы, словно соревнуясь друг с другом в красоте, цвели так буйно и роскошно, что казалось, будто они вот-вот задушат своей сладостью и великолепием весь сад. Вдруг — едва заметное движение впереди. Из-за крутого поворота аллеи внезапно появился он.
Капитан Лиан Найтфолл, словно лесной зверь, почуявший чужака, замер на месте, пристально глядя на меня своими пронзительными глазами. Его широкие плечи, казалось, несли на себе невидимый груз доспехов, даже несмотря на то, что он был одет лишь в простой камзол тёмного цвета, а коротко стриженные тёмные волосы отливали синевой воронова крыла, привлекая к себе внимание. Но больше всего меня поразили его глаза — серые, как дождевая туча, нависшая над городом перед надвигающейся грозой. В них не было и следа привычной придворной насмешки и высокомерия, лишь тихая, глубокая усталость воина, повидавшего на своем веку слишком много боли и страданий.
– Прошу прощения, леди Брандт, – его голос, низкий и бархатистый, звучал слегка хрипловато, как будто он редко им пользовался, предпочитая молчание.
Невольно отступив на шаг, я случайно задела рукавом своего платья его чёрную кожаную перчатку. Кружево моего рукава, пропитанное нежным ароматом розовой пудры, оставило на тёмной ткани бледный след, словно случайный мазок кисти художника.
– О! – вырвалось у меня невольное восклицание, я мгновенно покраснела от смущения. – Я… простите меня, капитан.
Он молча, сдержанным движением снял перчатку, обнажив ладонь, испещрённую множеством шрамов, словно карта прошедших сражений. Мои пальцы невольно дрогнули, когда я, стараясь скрыть волнение, достала из складок своей пышной юбки тонкий платок с вышитыми моими инициалами — «А.Б.». Нежный шёлк платка скользнул между нами, словно невидимая нить, связывающая наши судьбы.
– Благодарю вас, леди Брандт, – капитан осторожно взял платок из моих рук, стараясь не касаться моей кожи. Но в этом жесте я не почувствовала ни высокомерия, ни отвращения – лишь осторожность человека, привыкшего обжигаться и старающегося избегать любых прикосновений, способных причинить боль.
От него исходил необычный, непривычный для меня аромат — дым далёких костров, грубая кожа и что-то дикое, манящее, напоминающее запах можжевельника, растущего на скалах у северных границ. Никаких тяжёлых духов, никакой приторной пудры, никакого лживого притворства, лишь запах настоящей, непокорённой свободы.
– Миледи! – раздался встревоженный голос служанки, выглядывающей из-за ухоженной живой изгороди.
Я едва заметно кивнула, делая шаг назад, к ожидающей меня карете. Лиан Найтфолл молча склонил голову в знак прощания, и на мгновение мне показалось, что в уголках его губ дрогнула едва заметная тень улыбки, словно он разделял со мной стремление к свободе.
По пути к карете я невольно прижала руку к груди, где под слоями тонкого кружева и шёлка прятался кулон моей матери. Сапфир, нагретый теплом моего тела, пульсировал в такт бешено бьющемуся сердцу, напоминая о моей истинной сущности. И всю дорогу домой я, словно зачарованная, жадно вдыхала едва уловимый аромат, оставшийся на платке капитана, — пьянящую смесь стали и непокорной свободы, заставляющую моё сердце биться чаще.
Этот странный, волнующий запах преследовал меня весь вечер, затмевая даже терпкий аромат сандалового дерева, которым граф, мой дед, каждый вечер приказывал окуривать мои покои, пытаясь, как он выражался, искоренить мой «дикий лесной дух» и заменить его благородным ароматом аристократии. Во сне, словно пытаясь вырваться из заточения, я снова бежала босиком по сочной, прохладной траве, ощущала тепло живой земли под ногами и слышала тихий шепот древних деревьев, убаюкивающих меня своими сказками. А потом, словно в наказание, я проснулась в роскошных шёлковых простынях, ощущая невыносимую тяжесть золотой клетки, сковывающей меня по рукам и ногам.