Глава 2. Аромат покорности
Тепло восковых свечей лизало стены библиотеки, оставляя на дубовых панелях прыгающие тени, будто стая испуганных духов. Я прижала ладонь к холодному мрамору стола, чувствуя, как прожилки камня повторяют узоры на моей коже — те самые, что когда-то светились под лунным светом, когда я бегала босиком по лесным ручьям. Сейчас их скрывали кружевные манжеты, туго накрахмаленные, словно кокон, из которого меня вылупили насильно.
— Сосредоточьтесь, леди Брандт. — Голос мастера Элрика напоминал скрип пергамента. Его пальцы, похожие на иссохшие корни мандрагоры, провели по странице гримуара. — Жизнь — это не огонь, чтобы её укрощать. Это нить, которую нужно вплести в узор мироздания.
Я кивнула, украдкой наблюдая, как пылинки танцуют в луче света из стрельчатого окна. Четыре года назад эти же пальцы сжимали мое запястье, когда жрец в храме Светлоликой подтвердил моё родство с графом. Тогда дед сказал: «Ты будешь сиять, как подобает Брандтам». Он не упомянул, что блеск этот будет обжигать, как зимний иней.
— Начнем с дыхания земли. — Элрик поставил передо мной горшок с увядающей розой. Её лепестки, некогда алые, как кровь на снегу, теперь походили на старую пергаментную карту. — Оживите её. Не силой, а... убеждением.
Я коснулась стебля, ощутив под подушечками пальцев едва заметную пульсацию. В лесу я делала это неосознанно — останавливала кровь у раненого оленя, заставляла мох расти на обгоревших пнях. Теперь же каждое движение было заключено в строгие рамки, как эти дурацкие корсеты, от которых болели рёбра.
— Не стискивайте зубы, леди. Магия жизни рождается здесь. — Холодный костяной наконечник посоха ткнул меня в солнечное сплетение.
Из окна долетел крик ястреба — такой же, как у той птицы, что жила в дупле рядом с моей лесной хижиной. Я закрыла глаза, позволив памяти унестись туда, где воздух пах смолой и свободой. Представила, как корни пьют дождевую воду, как сок поднимается по капиллярам коры, как бутон раскрывается, чтобы поймать первый луч...
— Браво. — В голосе Элрика впервые прозвучало одобрение.
На столе розa распускалась ядовитой красотой — лепестки чернели по краям, как обугленная плоть. Я отдернула руку, чувствуя, как в висках стучит что-то чужое, голодное.
— Интересно. — Учитель прищурился, рассматривая цветок. — Вы говорите с жизнью на её собственном языке. Диким, необузданным...
— Как я сама? — не удержалась я, вытирая ладонь о шелковое платье. Дорогая ткань оставляла на коже ощущение чужих прикосновений.
Он не ответил, лишь провел рукой над растением. Цветок мгновенно рассыпался в прах, пахнущий медью и гнилыми яблоками.
— Магия жизни — это не только созидание. — Его глаза, цвета мутного янтаря, впились в меня. — Иногда, чтобы спасти дуб, нужно сжечь грибок у его корней.
За дверью послышались шаги. Я мгновенно натянула на лицо маску благопристойной ученицы — губы в полуулыбке, руки сложены на коленях, спина прямая, как стрела. Граф Гарет вошел, сопровождаемый запахом зимней мяты и стали.
— Прогресс? — Его трость с набалдашником в виде волчьей головы глухо стукнула о пол.
— Ваша внучка... необычайно одарена. — Элрик поклонился, но его взгляд скользнул по моим сведённым судорогой пальцам. — Правда, её дар требует особого... направления.
Когда они вышли, я подошла к окну. Где-то за парком с идеально подстриженными кустами лежал настоящий лес — с кривыми соснами и волчьими тропами. Положив лоб на холодное стекло, я прошептала заклинание, которому меня не учили. Плющ на фасаде дёрнулся, обвивая решётку, как цепь на шее узника.
— Не стоит, — раздалось за спиной. Муся, моя единственная союзница, умывалась на стопке запретных трактатов. — Твои корни уже здесь проросли.
С тяжелым вздохом я провела пальцем по холодному стеклу, на котором осевший конденсат причудливо переплетался в узоры, напоминающие древние руны. Встряхнув головой, словно отгоняя мимолетную слабость, я решительно направилась к двери. Пришло время завтрака, который, как и все в поместье Брандтов, проходил строго по расписанию.
После завтрака я надела просторное, удобное платье из плотной льняной ткани, в котором можно свободно двигаться, дыша полной грудью, и счастливо вздохнула. Платье было старой, давно забытой вещью, которую я тайком хранила на самом дне огромного сундука, спрятав под кипами роскошных шелков и кружев, словно бесценную реликвию.