— Что будешь делать дальше? — спросила Муся, закончив дело и усевшись в позе сфинкса.
— Дождаться у двери. Ударить по голове. Убежать в лес там не догонят, — выдавила я, растирая онемевшие руки.
— Гениально, — язвительно мурлыкнула кошка. — А если там десять вооруженных головорезов?
— Тогда ты возьмешь девять, а я – одного, — ухмыльнулась я, прислушиваясь к шагам за дверью.
Ее хвост дернулся в раздражении, но спорить было некогда. Прислонившись к деревянной стене, я повторяла как мантру: «Я — Брандт. Мы не дрожим».
Когда дверь со скрипом распахнулась, первым пришел запах – дым костров, пропитавший кожу, дикий можжевельник с северных утесов... и что-то новое – медовая сладость хвои, недавно пролитой. Перед глазами встал королевский сад, серые глаза, темные короткостриженые волосы.
Дверь скрипнула, капитан Лиан Найтфолл - «Правая длань кронпринца», стоял на пороге с факелом, бросающим на стены пляску демонов.
Удар медным кувшином по виску прозвучал как звон колокола в храмовой тиши. Его доспехи грохнули о каменный пол симфонией поражения. А я уже мчалась к выходу, подхватив Мусю под мышку.
— Ты держишь меня как мешок с мукой! — завопила она, но её хвост обвился вокруг моей руки туже фамильного перстня. — Подумать только, обращаться с богиней как с мешком картошки!
— Богиней? – фыркнула я, перепрыгивая через порог. – Вчера ты съела свой хвост во сне!
Лес встретил нас хором цикад и серебряными поцелуями лунного света. Мне повезло, никто и подумать не мог, что изнеженная леди попытается сбежать от похитителей. Остановившись у ручья, чьи воды пахли звездами и временем, я заметила, как Муся принюхивается к воздуху с профессиональным видом сомелье.
— Использовали перечную мяту третьего сорта, – заключила она, морща розовый нос. – Твои зелья лучше.
— Лестно, – усмехнулась я, срывая папоротник для защиты от комаров. – Но сейчас нам нужно вернуться домой. Библиотека графа хранит ответы на два вопроса: кто натравил королевского пса на Брандтов... и где достать настоящую мяту высшей пробы.
Муся фыркнула и первой направилась в сторону поместья показывая мне дорогу.
Мраморные ступени поместья Брандтов, словно ненасытные призрачные рты, беззвучно поглощали мои шаги. Я скользила по длинным опустевшим коридорам, где некогда блиставшая позолота лепнины потускнела со временем, словно выгоревшая под палящим солнцем, и теперь лишь тускло отражала свет, проникающий сквозь высокие окна. Полночь преобразила родовое гнездо в каменного исполина с пустыми глазницами стрельчатых окон, где в свинцовых переплетах дрожали отражения звезд. Муся, темной тенью, ступала бесшумно, лишь янтарные спирали зрачков вышивали тайные узоры в темноте.
У дубовых дверей графского кабинета воздух загустел, словно расплавленный янтарь, пропитанный смрадом ладана и металлическим душком запекшейся крови. Резные панели, украшенные сценами охоты на единорогов, будто шептали предостережения, а свет канделябров дрожал на позолоте, рисуя на стенах тревожные силуэты. Мои пальцы сжали рукоять двери с фамильным гербом — два скрещенных меча над волчьим черепом. В этот миг острые клыки словно иглы вонзились в лодыжку, заставив подавить вскрик.
Муся прижала уши, её глаза сверкнули предупреждением.
— Спешка — сестра гибели, — прошипели серебристые усы, сливаясь с шелестом штор. Из-под порога выполз голос, от которого кровь застыла в жилах. Бархатный бас, сладкий как вино с цикутой, произносил слова, от которых содрогнулись бы даже камни:
— Королевские легионы контролируют броды через Эльдрин. — Хрустальная сфера на столе исказила голос, но не смогла скрыть стальную ноту в словах эрцгерцога Эйдена. — Когда последние защитники сложат оружие, трон очистится от скверны вырожденцев.
Я прильнула к дубовым панелям, ощущая, как резные листья впиваются в щеку, словно желая запечатать правду в моей плоти. Голос деда прозвучал ледяным ветром из бездны:
— К вашему прибытию в столицу всё готово, милорд.
— Ты проделал хорошую работу. — Эйден растягивал слова, будто пробуя их на вкус. — Жаль, конечно, что твоя Милаира предпочла гнить в объятиях оборотня, чем блистать в моих чертогах.
Артефакт хрустнул, как перемалываемые кости. Я представила мать — её смех, звонкий, как весенний ручей, и руки, пахнущие мятой. Теперь эти руки обнимали не меня, а труп в лесной чаще.