— Боевые заклятья не различают плоть грешников и святых, — продолжал эрцгерцог. — Она бросилась под смертоносный луч... как бродячая псина.
— Мои люди допустили ошибку, — притворно вздохнул граф, я услышала лязг кубка, опущенного на стол.
Паркет закачался под ногами. Семь лет ночных кошмаров обрели форму: не бандиты в лесной глуши, не случайный удар молнии — серебряные клинки наёмников, посланных дедом. Пальцы сами нашли амулет на шее — волчий череп с сапфиром, в который мать когда-то вплела защитные руны. Теперь камень жёг кожу, словно обвиняя в слепоте.
— ...а щенок? — эрцгерцог выдохнул это словно пепел от сожжённого письма.
— Жива. — Смех деда рассыпался осколками, режущими душу. — Волчьи стаи избавляются от хромых детёнышей. Теперь она идеальный инструмент — ненавидит корону, обожает меня...
Муся впилась когтями в парчовый подол, но боль потерялась в хаосе мыслей. Слёзы жгли глаза едче дыма, поднимавшегося над пеплом родителей. Я метнулась к потайной двери, чей замок в форме паука щёлкнул, будто смеясь над наивностью.
Бег стал слепым марафоном: тёмные коридоры сливались в чёрную реку, а сердце билось в такт крику совы за окнами. Оранжерея, где когда-то росли алые камелии, теперь была лесом стеклянных теней. Лунный свет, пробивавшийся сквозь купол, рисовал на полу узор, похожий на паучью сеть — словно сам замок пытался поймать меня в ловушку прошлого.
Где-то позади завыл ветер, но это мог быть и голос деда, уже отдающий приказ псам. Я бежала, чувствуя, как амулет бьётся о грудь — теперь не оберег, а клеймо предательства.
Конюшни встретили нас смрадом перепревшего сена и кислым духом лошадиного страха. Воздух висел тяжёлыми шёлковыми полотнами, пропитанными потом и яростью. Вороной жеребец, выхваченный мной из стойла, бил копытом о каменный пол, высекая искры — казалось, сам адский огонь рвался наружу через его ноздри, расширенные яростью бегства. Его грива, спутанная и жёсткая, пахла дымом и свободой, а в глазах горели звёзды, украденные у ночного неба.
– От тебя пахнет разбитыми зеркалами, — прошипела Муся, запрыгивая на ящик с подковой. Её шерсть стояла дыбом, превращая тело в чёрный шар с горящими янтарными щелями. — И смертью. И… детскими страданиями?
– Он… – я судорожно вцепилась в густую гриву вороного жеребца, пытаясь сохранить равновесие. Правда, словно кислота, разъедала мой разум, не давая покоя. – Это был приказ. Преднамеренный. Рассчитанный… Он убил моих родителей!
Седло вздымало в воздух облако пыли, пахнущей стариной и запустением. Муся ловко забралась на круп коня, распушив густую шерсть против ледяного ветра предательства, который, казалось, дул прямо из преисподней. – Гони, двуногое недоразумение! Некогда рассиживаться! Его ищейки уже идут по твоему следу, чуя твой страх и отчаяние!
Городские стены, словно страницы зловещей книги, мелькали перед глазами калейдоскопом проклятых иллюстраций, каждая из которых несла в себе угрозу и предвещала беду. Я судорожно вдыхала отравленный смрадом предательства воздух и внезапно осознала, что у лжи есть свой неповторимый привкус — терпкий вкус гранатовых зёрен, раздавленных на ветхом пергаменте королевских указов, скреплённых фальшивыми печатями.
– Тишина – плохой советчик, – ледяное мурлыканье коснулось моего уха, словно нежное прикосновение смерти. Муся, как всегда, была права. Молчание лишь усиливало боль и отчаяние.
– Он выковал из меня клинок, – прошептала я, сжимая поводья в дрожащих руках и наблюдая, как над остроконечными дворцовыми шпилями, словно предзнаменование грядущего хаоса, танцуют огненные демоны пиршества, отражаясь в тёмной глади реки. – Я стану жнецом, который посеет хаос в их житницах, испепелит их земли и утопит в крови!
Муся недовольно фыркнула, но её пушистый хвост обвился вокруг моей талии нежнее шёлковых пут, словно пытаясь хоть как-то утешить меня. Впереди, за тонкой полоской тумана, пронзительно закричала сова — вечная хранительница руин и заброшенных кладбищ, где когда-то, в далёком детстве, седая волчица зализывала раны маленького щенка, брошенного на произвол судьбы.
В ярости и отчаянии я вонзила острые шпоры в бока измученного коня, заставляя его нестись вперёд, навстречу неизвестности. Завтра я вернусь в поместье Брандтов с грозовым ликом мести, обрушив свой гнев на головы тех, кто предал меня и мою семью. А сегодня я выплачу целое море слёз, пусть моя боль унесётся в подземные реки, в царство мёртвых, и спрошу у луны, холодной свидетельницы моей трагедии: может ли нож, искусно заточенный Брандтами, перерезать глотку самим Брандтам, погрязшим в грехах и лжи? И есть ли справедливость в этом мире, или все обречены лишь на страдания и вечную борьбу?