— Ваш дед… — он запнулся, впервые за вечер, — он не остановится. Даже после этого.
Ветер донёс запах гари и хвои, и вдруг я поняла: его кровь на щеке — это не случайность. Он дрался не просто чтобы убить. Чтобы успеть.
— Зачем? — повторила вновь прежде, чем успела обдумать свои слова. Голос звучал хрипло, будто я глотала пепел. — Вы убили их, как бездушных кукол! И… Вы похитили меня, как вор!
Он медленно поднял руку, словно собирался коснуться меня, но остановился, увидев ужас в моих глазах. В его серых глазах, обычно непроницаемых, мелькнуло что-то похожее на… вину? Или это была просто тень, играющая на его лице?
— Леди Брандт, это не… — он запнулся, в паузе между словами внезапно стало тесно от чего-то невысказанного. Его пальцы непроизвольно сжали край плаща — жест, выдавший беспокойство, которого я никогда не видела в этом железном человеке. — Я хотел лишь поговорить. Уверен, если бы я попросил вас о встрече… — его взгляд скользнул по моему лицу на мгновение остановившись на губах, быстрее взмаха крыла, но я успела поймать этот миг. — Вы бы отказали.
Поговорить? Всего лишь поговорить?! Похитив человека, убив людей?! Сердце застучало с удвоенной силой, от ярости и чего-то еще мне не понятного. Он стоял слишком близко – тепло его тела обжигало даже сквозь доспехи, а запах кружил голову как в первую встречу. Злость, копившаяся во мне, вырвалась наружу, как прорвавшаяся плотина. Рука взметнулась сама, но когда пощёчина звонко хлестнула его по щеке, кожа под пальцами вспыхнула, будто я коснулась раскалённого металла.
— Они были людьми! — прошипела я. Голос дрогнул, когда его лицо повернулось ко мне. На щеке, где остался след моей ладони, дрожала капля крови — малиновая точка на фоне бледной кожи. Его кровь. Внезапное желание стереть её — абсурдное, невыносимое — заставило сжать кулаки. — Карстен учил меня стрелять… Рейнхард делал резные фигурки… А вы…
Слёзы хлынули, растворяя мир в акварельном мареве. Рыдания сотрясали моё тело. Побег, похищение, подслушанный разговор деда, правда о смерти родителей… Всё это обрушилось на меня, как лавина, погребая под собой остатки надежды. Я просто устала. Устала бежать, устала бояться, устала терять. Сквозь пелену слёз я увидел, как его рука дёрнулась вперёд, но остановился в сантиметре от плеча, пальцы сжались в бессильном жесте.
— Вы… — начал капитан, но вместо слов снял плащ — движение нежное, как с балдахина спальни — и накинул на мои дрожащие плечи. Ткань сохранила тепло тела, и это было невыносимее любой насмешки.
Муся потерлась о мою ногу, словно напоминая: «Мы одни. У нас нет никого, кроме друг друга. У нас нет выбора. Нужно быть сильной».
— Вам нужен отдых, — голос теперь звучал иначе. Грубые ноты смягчились, обнажив бархатную глубину, которую он, казалось, прятал годами. Когда его пальцы случайно коснулись моей шеи, поправляя плащ, по спине пробежали искры. — И лекарь.
Он махнул рукой солдатам, но смотрел на меня. На мои мокрые ресницы, на губы, прикушенные до крови. Взгляд скользнул вниз — к дрожащим рукам, ране оставленной ледяным заклятием — и задержался на долю секунды дольше, чем следовало. Солдаты растворились, будто их и не было — лишь шелест листьев под сапогами выдал их отступление. Лес обернулся ловушкой. Пустота между деревьями гудела, как натянутая тетива, а ветер нёс с собой шепот: «Беги… Беги, пока можешь». Муся прижалась к моей ноге, её мурлыканье вибрировало сквозь ткань — шифр, который понимала лишь я: «Он не враг. Пока не враг».
— Казармы… — начал он, но я перебила, резко вдохнув воздух, где теперь витал его шлейф — тёплый, как пепел после костра. «Никогда не доверяй мужчинам в доспехах», — голос мадам Гретель прозвучал в голове, словно она стояла за спиной, поправляя сгорбленные плечи.
— Вы собираетесь привести леди в казарму? — вызов прозвучал слабее, чем хотелось. Его плащ тянул вниз, как объятия, а в груди пульсировало странное тепло. — Где каждый второй стражник мечтает продать меня графу за горсть серебра.
Его бровь дёрнулась. Внезапно он шагнул ближе, сократив расстояние до опасной близости. Я откинула голову, чтобы встретить его взгляд, и увидела в его глазах не гнев, а голод иного рода — тот, что заставляет волков выть на луну в ночи одиночества.
— В таком случае, — он склонился в поклоне, слишком театральном, чтобы быть искренним, — я приглашаю вас в свой дом, леди Брандт.