Пальцы обхватили мою ладонь, поднимая для формального поцелуя, но губы коснулись кожи нежно, как перо, задержавшись на миг дольше этикета. Дыхание обожгло запястье.
Дом. Слово звучало как насмешка. Я представила каменные стены, решётки на окнах, дверь с дюжиной замков. Но когда я открыла рот, чтобы отказаться, ветер донёс издалека лай собак — глухой, как стук копыт по мерзлой земле.
— Спасибо, откажусь. — ледяная вежливость сковала губы. Я выдернула руку, но тепло его прикосновения осталось, как ожог. — Я остановлюсь в таверне.
Он рассмеялся. Коротко, беззлобно, но в этом смехе было столько усталой правды, что мне захотелось ударить его снова.
— В любой таверне вас схватят ещё до рассвета, — выпрямившись он сделал шаг назад, и лунный свет упал на шрам у его виска — тонкий, как след кошачьей лапы. — Думаете, граф не разместил там своих шпионов?
Тишина стала гуще. Даже Муся молчала будто её придавило невидимым грузом. Я закрыла глаза, чувствуя, как выбор сужается до размеров мышеловки: казармы, где мужские взгляды будут ползать по коже как слизни, или дом человека, чьи руки пахнут кровью моих… Нет. Они не мои. Не после того, что они сделали.
— Ваш дом, — выдохнула я, стараясь придать голосу твёрдость, но ненавистная дрожь предательски выдавала мой страх и неуверенность. — Но если хоть один из ваших слуг осмелится косо взглянуть на меня…
— У меня нет слуг, — перебил он меня, внезапно и резко, словно кто-то наступил ему на больную мозоль. — Только старый садовник, глухой как пень. И кухарка.
— Кухарка? — не удержалась я от вопроса, вскинув брови. Муся навострила уши, её взгляд стал подозрительным и настороженным, словно вопрос касался лично её.
— Да, — в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка. — Безжалостная тиранша, правящая моей кухней железной рукой. Но не волнуйтесь, леди Брандт. Вы ей понравитесь. Она любит кошек.
Он повернулся, его рубашка приподнялась, обнажив шрам на запястье — тонкий, как след от верёвки, и я вдруг поняла — мы оба играем в игру, где правила пишутся кровью. Но пока мы шли сквозь лес, его плечо иногда касалось моего, оставляя на коже воспоминания теплее любого пламени. Муся семенила следом, а я шептала себе: «Это не доверие. Это отсрочка приговора».
Глава 3. Решение Айрин
Дом капитана оказался неприлично скромным для человека в его чине. Я замерла у резных дубовых ворот, вглядываясь в двухэтажное здание из серого камня, чьи стены поросли плющом — не для красоты, а словно сама природа пыталась скрыть его неприметность. Окна без витражей, крыша из простой черепицы, и даже флюгер на коньке — ржавый ворон, а не гербовой грифон. Район торговцев и ремесленников бурлил жизнью вокруг: крики разносчиков, звон молотов из кузницы через улицу, запах свежего хлеба и овечьей шерсти. Совсем не то, что я представляла, следуя за Лианом.
«Почему здесь?» — пронеслось в голове, но ответ пришёл сам, как удар хлыста. Воспоминание о дворцовых сплетнях: «Найтфолл? Да этот выскочка — бастард какого-то провинциального маркиза. В жилах у него грязь, а не кровь». Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Бастард. Слово, от которого отец морщил нос, будто чуя гниль. «У нас нет незаконнорождённых, доченька. Каждый щенок в стае — желанный». А тут… Тут даже воздух пах иначе. Пылью амбиций и позолотой лицемерия.
Лиан толкнул калитку со скрипом, и меня обдало ароматом розмарина. Сад — не ухоженный партер, а хаос из пряных трав и подсолнухов, лезущих через плетень. Пчёлы гудели в тимьяне, а где-то в глубине двора стучал топор.
— Геральд! — крикнул капитан, и из-за угла появился старик в промасленном фартуке, с седой бородой до пояса. Глухой, как пень, но глаза — острые, как у филина. Кивнул мне, будто знал заранее, и скрылся в дровянике.
Кухарка вывалилась на крыльцо, словно тесто из переполненной квашни. Дородная, с лицом, как румяный каравай, и руками, привыкшими месить правду вместе с тестом.
— Ох, Светлоликая помилуй! — заголосила она, хватая меня за плечи, будто я потерянная овца. — Да вы вся в кровищах, пылищах, да вы…
Её запах обволок меня — корица, дрожжи и что-то бесконечно материнское. Рука сама потянулась спрятать рану, но старуха уже тащила нас в дом, причмокивая:
— Сейчас баньку истоплю, одежонку чистую найду, а ты, кисонька… — она наклонилась к Мусе, которая выгнула спину, демонстрируя царственное презрение. — Ох, красавица! Сметанки хочешь, золотце?
Муся мотнула головой, но уши предательски дёрнулись. Я едва сдержала смех. Богиня? Скорее продажная жрица за сливочным маслом.