Гостиная оказалась крохотной, как ларец для украшений. Диван с вытертым бархатом, камин с коваными щипцами, на полках — не книги, а склянки с сушёными травами и перьями неведомых птиц. Лиан исчез, бросив на ходу: «Одежда в шкафу».
— Вот, милочка, — кухарка, представившаяся Агатой, вручила мне платье из грубого льна. — Моё, с молодости берегу. Вы только не смотрите, что поношенное — ткань крепкая, не чета нынешним шелкам!
Она ушла, суетясь насчёт пирогов, а я осталась с тканью в руках, пахнущей полынью и… грустной нежностью. Таким пахло бельё в сундуке матери, куда она прятала лунные камни для ритуалов.
Спрятавшись в тени, я украдкой залечила рану. В поместье Брандтов от меня требовалось не только создавать ароматы, но и учиться даровать жизнь. Магия Жизни текла во мне, но использовать её без ведома деда было равносильно подписанию смертного приговора. Я сосредоточилась, направляя целительную энергию на порез. Боль от ледяного осколка отступила, уступая место покалывающему теплу. Магия Жизни, словно нить, связывала разорванные ткани, заживляя рану изнутри.
— Предательница, — прошипела я, глядя на шрам. Не себе — Мусе, которая, забыв про всё на свете мурчала на кухне у Агаты.
Платье сидело мешком, рукава свисали, как паруса. Зато в кармане нашла засохший цветок — василёк. Знак? Или просто память старой женщины о давних танцах на лугу?
Где-то сверху стукнула дверь. Лиан. Наверное, в своей берлоге, полной секретов и кинжалов. Я прижала лоб к прохладному стеклу, наблюдая, как Геральд рубит дрова — ритмично, как метроном.
«Доверие — это волк, который кусает, когда его гладишь», — учила мать. Сегодня волчицей была я, раненая и голодная, но готовая нанести удар. Волк в овечьей шкуре, пахнущий не лесом и кровью, а домашними пирогами.
Спустя два часа я переступила порог гостиной, воздух сгустился, словно пропитавшись предчувствием бури. Ромашковый шлейф от мыла смешивался с дымом смоляных поленьев, создавая странный коктейль — уют аптеки и тревогу полевой кухни. Платье, слишком широкое в плечах, шуршало при каждом шаге, напоминая, что даже чистая одежда здесь — маскарадный костюм. Лиан стоял ко мне спиной, его силуэт растворялся в танцующих тенях камина. Рука сжимала полено так, будто это был посох колдуна, готового призвать демонов из преисподней.
— Присаживайтесь, леди Брандт, — его голос прозвучал хрипло, как скрип двери в заброшенной часовне. Он кивнул на кресло, чьи выщербленные подлокотники блестели от поколений ладоней, оставивших здесь отпечатки страхов и надежд. — Или предпочтёте стоять? Так удобнее бросаться в бегство.
Я опустилась в кресло, словно королева на трон из льда, чувствуя, как грубый бархат впивается в кожу сквозь тонкую ткань. Муся запрыгнула на спинку, её хвост бил ритм, напоминающий отсчёт последних минут приговорённого. Где-то за стеной стучал топор Геральда — метроном, отмеряющий время до взрыва.
— Смотрю, лекарь вам больше не нужен, — повернувшись, окинул меня взглядом Лиан, от которого меня бросило в жар. В его глазах, обычно холодных, как зимний рассвет, плавало что-то новое — тень сожаления, или, быть может, восхищения? Я нервно одёрнула подол платья, чувствуя, как огоньки от камина танцуют на обнажённой щиколотке. Его взгляд скользнул вниз, задержавшись на мгновение, и я внезапно осознала: под этим грубым льном я уязвима. Как зверь, сбросивший шкуру к зиме.
— Почему? — сорвалось с губ раньше, чем разум успел надеть маску вежливости. — Зачем вам разговор с внучкой палача, чья мать сбежала, словно ворованная реликвия?
Он опустился в кресло напротив, медленно, будто его плечи несли груз невидимых доспехов. Пламя высветило глаза — не просто серые, а цвета пепла после большого пожара, где сгорело всё, кроме воли. Его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, висящего на поясе, но не для угрозы — словно искали опору в привычном весе стали.
— Война, — произнёс он, слово упало между нами, как отрубленная голова. — Не та, где трубачи зовут в атаку, а та, где яды льются из кубков, а предательство пахнет дешёвыми духами.
Найтфолл перевел задумчивый взгляд на огонь в камине, искры которого взметались к потолку, как души проклятых. Рассказ его был коротким: эрцгерцог Эйден, изгнанный брат короля, змея, выросшая в песках юга. Его жажда трона — не благородная мечта, а гнойник на теле королевства. Аристократы, как крысы с позолоченными зубами, грызущие основы закона...
— Но даже узурпатору нужна печать Совета, — голос Лиана рассек воздух, словно клинок, заточенный на точиле вековой ненависти. Его пальцы сжали рукоять кинжала, побелев от напряжения. Огонь в камине вздымался языками, будто пытался вырваться из каменных оков, чтобы сжечь саму память о предательстве. — И тут явился ваш дед. С арсеналом сладких обещаний… — он сделал паузу, тень от его профиля заплясала на стене, словно тёмный двойник, — и вашим ядом.