Слово яд повисло между нами, обвивая горло незримой удавкой. Я сглотнула, ощущая на языке привкус белены — тот самый, что добавляла в злосчастный аромат. «Для гармонии в семье», — шептала себе тогда, смешивая эссенции в мастерской. Наивная дура, не видевшая паутины за золотой нитью. Я украшала оковы цветами, не видя, как дед за моей спиной подсыпал в тигель толчёные кости преданных слуг.
— Он обманул меня, — выдохнула я, но это прозвучало как оправдание ребёнка, разбившего вазу.
Лиан хмыкнул — звук, похожий на лязг кандалов. Из кармана мундира он извлёк флакон, стекло зазвенело, будто костяшки мёртвой гадалки. Внутри плескалась жидкость цвета запёкшейся крови, но я узнала её сразу — мой аромат, искажённый, извращённый. Теперь в нём плавали ноты, которых я боялась даже в кошмарах: горечь полыни, сладость гниющих слив, кислинка разложения. Дед выварил мою невинность в котле алхимической преисподней, превратив в адский эликсир.
— Вы дали ему ключ, — Лиан приблизился, флакон в его руке бросил на стену дрожащий кровавый блик. — А он открыл дверь в ад.
Я протянула руку, едва не коснувшись стекла, но он резко отдернул флакон. Внезапно комната наполнилась тенями: мне почудилось, что из сосудов на полках выползают искажённые лица тех, кто умер, вдохнув мой дар.
— Как вы нашли это? — прошептала я, голос задрожал, как лист на ветру, готовый оторваться и унестись в черноту.
Лиан повернул флакон, отсветы света заплясали на стенах. — Лирой Нойт пел, — его губы искривились в подобии улыбки, когда он выговорил имя, — когда раскалённые иглы касались его ногтей. Ваш верный пёс оказался гнилой веткой.
Лирой. Имя впилось в грудь, разорвав шрам на сердце. Человек с глазами весеннего неба, научивший меня читать по звёздам и смеяться над страхом. «Он привёл меня к графу… Он может быть причастен к смерти родителей.» Желудок сжался, выворачиваясь наизнанку.
Я вскочила, опрокидывая кресло. Муся взвизгнула, её шерсть встала дыбом, превратив её в меховой шарик. Кровь гудела в ушах, заглушая всё, кроме голоса инстинкта: «Беги. Дерись. Умри».
— Взамен! — сорвалось с губ, словно вырванный кинжал из ножен. Я впилась пальцами в ткань его мундира, чувствуя под грубым сукном тёплый ритм сердца — мерный, как удары молота о наковальню. Его дыхание смешалось с моим, пахнущим ромашковым мылом и горечью невыплаканных слёз. — Я помогу развеять аромат. Каждый компонент, каждую ноту. Но вы… — голос дрогнул, выдав дрожь в запястьях, сжимавших его грудки, — отведёте меня к Лирою. Сегодня. Сейчас.
Он не отстранился. Не дрогнул. Лишь слегка наклонил голову, в отсвете камина я увидела, как его зрачки сузились — словно хищник, изучающий диковинную добычу. Взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах, потом на шее, где пульсировала жилка. Под его взглядом кожа запылала, будто он прикоснулся раскалённым клинком. Я отпустила его, отпрянув, как от открытого огня. Пальцы онемели, сохранив память о тепле его тела.
— Он в каменном чреве под дворцом, — произнёс Лиан, поправляя смятый воротник. Голос звучал ровно, но в глубине глаз, серых как пепел после большого пожара, плескалось что-то опасное — тень зверя, сорвавшегося с цепи. — Там, где стены плачут солёными слезами, а крысы грызут собственные хвосты от безысходности.
— Тогда я стану вашей тенью, — оскалилась я, впиваясь ногтями в ладони до боли. Капли крови выступили, смешавшись с потом, запах железа ударил в ноздри. — Или призраком, что выжжет правду на его коже раскалёнными рунами!
Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а тень уважения к зверю, рвущему путы. — Договорились, — он спрятал флакон с ароматом в карман мундира движением, похожим на погребальный ритуал. — Но помните: он захочет либо убить вас… — пауза, во время которой его взгляд скользнул по моей шее, оставив мурашки, — либо вернуть. И второе страшнее.
Я рванулась к окну, распахнув створки. Ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий грозой и воспоминаниями — о матери, заплетавшей мне косы, об отце, чей вой сливался с ветром в ночах полнолуния. Луна висела в небе, как серебряный щит, брошенный забытой богиней. Где-то за чёрными зубцами леса маячил замок Брандтов — усыпальница моей наивности.