— Не двигайтесь, — прошептал он, его губы почти коснулись моих. Вокруг пахло спелыми персиками и перцем.
Сердце колотилось бешено, но не от страха — ритм его напоминал барабанный бой перед атакой, когда кровь гудит в жилах, а мир сужается до острия клинка. Его рука лежала на моей пояснице, пальцы впились в ткань платья так, что под ней останутся замины, как следы от чьих-то губ. Где-то рядом рухнул ящик с яблоками, фрукты покатились по брусчатке, их сочный хруст слился с бранью торговца. Но здесь, в узкой щели между кирпичной стеной и его телом, пахло другой вселенной — сталью его кинжала, кожей седла и чем-то неуловимо древесным, будто он принёс с собой запах леса, где я когда-то бежала от погони.
— Ушли, — он отстранился, но не сразу — его взгляд скользнул по моим губам, потом вниз, к дрожащему звену на моей шее. — Вам нравится играть с ядами, леди Брандт?
Я выпрямила платье, сминая складки, которые хранили отпечаток его пальцев. Дрожь в коленях пришлось списать на холод камня, к которому я прислонилась. — Только если знаю противоядие, — ответила я, голос прозвучал хрипло, будто в горле застрял дым от костра, где горели мои старые страхи.
Он протянул руку — ладонь в шрамах, линия жизни пересечённая, как дорога, которую много раз перекрывали засады. Я приняла её, вопреки всему: голосу отца в голове, шепчущему «доверяй только своей стае», шелесту дедовых писем за пазухой, даже предостерегающему урчанию Муси, чьи когти впились в ткань моей сумки.
На обратном пути ветер сменил направление, принеся запах печёных каштанов и дальних дождей. Лиан остановился у лотка слепой старухи, чьи морщины сплетались в узоры древних рун.
— Два яблока, матушка, — сказал он, в его тоне прозвучала мягкость, которую я не слышала раньше.
— Одно, — поправила старуха, вручая плод, испещрённый пятнами, как карта забытых земель. — Спелое — для пары, что пахнет грозой и кровью.
Он рассмеялся, разрезая яблоко своим кинжалом — тем самым, что закалён в битвах и предательствах. Сок стекал по лезвию, смешиваясь с узором клинка, и капли упали на брусчатку, как первая кровь дуэли.
— Вы знаете, что по обычаям оборотней… — начала я, принимая половину. Надкусила — сладость взорвалась на языке, напомнив о ночах у костра, когда отец делил со мной дикие ягоды.
— Разделённое яблоко призывает луну благословить союз? — он поднял бровь, но глаза не смеялись. Потянул из моей фляги, и капля влаги задержалась на его нижней губе. — Считайте это страховкой. Если ваше зелье окажется слабее вашего… аппетита к риску.
Муся прыгнула ему на плечо, вопреки своему обычному презрению к двуногим. Её урчание заглушило гам рынка — низкое, как гул подземных рек.
— Предательница, — прошипела я, но кошка лишь прищурилась, ловя солнечный блик на своей шерсти.
Он протянул руку, чтобы смахнуть с моего капюшона лепесток лилии, зацепившийся там. — Вам стоит выбрать другой парфюм. Цветы делают вас… уязвимой.
— А сталь и кровь — нет? — я отступила, наступая на тень от колокольни, что легла между нами, как пропасть.
— Сталь можно переплавить. Кровь — смыть. А вот память о запахе… — он повернулся, чтобы я не увидела, как дрогнул его голос, — она въедается в душу глубже любого яда.
На обратном пути мы молчали, но тишина была живой, как лес перед грозой. Его плечо иногда касалось моего, а я думала о корнях мандрагоры в сумке — сплетённых, как судьбы, которые нельзя разделить без крика.
Когда дверь дома Найтфолла захлопнулась за нами, Муся спрыгнула с его плеча, оставив на коричневой ткани несколько чёрных шерстинок — словно рассыпала звёзды по ночному небу. Я замерла, ловя его взгляд в полумраке прихожей. В его глазах, обычно холодных как зимний рассвет, плавали искры — или это дрожал свет единственной свечи, забытой на столике? Воздух между нами сгустился, как сироп из бузины, сладкий и тягучий. Я резко отвернулась, чувствуя, как зелье, заваренное сегодня, пульсирует в венах — не антидот, а яд, против которого нет противоядия.
На кухне царил полумрак, нарушаемый лишь синим пламенем под котлом. Я рассыпала ингредиенты по дубовому столу: корни мандрагоры, похожие на скрюченные пальцы мертвеца, лепестки лунной лилии, светящиеся в темноте, и склянку с росой, собранной в полночь. Муся уселась на полке, следя за мной, как зельевар за неудачным экспериментом.
— Сейчас или никогда, — прошептала я, бросая корни в кипящий котел. Жидкость зашипела, выпуская пар, который складывался в лики тех, кого предал аромат покорности: старый герцог с пустыми глазами, графиня, целующая ножны кинжала…
Дрожащей рукой добавила лепестки. Они растворились, окрасив отвар в мерцающий серебром цвет. Воздух наполнился горечью полыни и сладостью, от которой слезились глаза. Муся чихнула, неодобрительно махнув хвостом.