Но затем она снова вдохнула аромат зелья. И страх отступил. Вспомнились слова Дары: «Ты сильнее, чем думаешь». Вспомнились бессонные ночи, проведённые за вышиванием платья, каждый стежок которого был наполнен надеждой. Вспомнился взгляд Сомата, полный печали и какой-то невысказанной тоски.
Собрав всю волю в кулак, Ванда сделала шаг вперед. Она шла медленно, стараясь не выдать волнения. Ее платье струилось, как река, а алый пояс горел, как пламя, в лучах заходящего солнца. Она чувствовала на себе взгляды — завистливые, восхищенные, удивленные. Но ее взгляд был прикован только к нему.
Лора, заметив её приближение, злобно посмотрела на Ванду и попыталась перехватить её, но Ванда ловко увернулась и встала прямо перед Соматом. Подруги, заметив эту сцену ловко подхватили Лору под руки и увлекли вместе с собой в толпу, искрящуюся весельем.
Казалось, вокруг Ванды и Сомата наступила оглушительная тишина. Даже звуки бубнов и свирели будто доносились через толщу воды, словно прислушиваясь к чему-то важному.
Сомат смотрел на нее не отрываясь. В его глазах плескались удивление, восхищение… и что-то еще, чего Ванда не могла разобрать.
— Сомат, — прошептала она, чувствуя, как горят её щёки. — Я…
Она не знала, что сказать. Как признаться в любви, которую она хранила в себе столько лет? Как выразить словами всё, что переполняло её сердце?
И тогда Сомат сделал шаг навстречу. Он взял её руку в свою, его пальцы нежно коснулись пульсирующей жилки на её запястье. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул.
— Этот аромат… — прошептал он, не отпуская её руки. — Я чувствую его всю свою жизнь. Он напоминает мне о луговых цветах, о летних закатах, о чём-то… родном.
Затем он открыл глаза и посмотрел на неё так, словно видел впервые. И в этом взгляде не было сомнений. Только любовь. Потянувшись Сомат достал из-за пазухи венок из цветущей яблони.
— Ванда, — сказал он. — Я… я всегда любил тебя. Просто боялся признаться. Боялся, что ты не ответишь взаимностью.
Слезы счастья покатились по ее щекам. Она не знала, что сказать. Просто прижалась к нему, чувствуя тепло тела и стук сердца.
Дара покачала головой, наблюдая за Лорой, которая злобно фыркнула и развернулась, чтобы уйти. — Не завидуй, Лора, — тихо сказала Кайла, когда та проходила мимо. — Любовь всегда находит свой путь.
А на поляне продолжался праздник. Но для Ванды и Сомата в этот миг существовали только они вдвоём. Они стояли, обнявшись, и слушали, как свирели играют для них самую прекрасную мелодию в мире — мелодию любви, которая победила страх и сомнения. И всё это — благодаря волшебному аромату, созданному Айрин, простому аромату, который помог двум сердцам найти друг друга.
Интерлюдия 2
Лирой Нойт плёлся по раскалённой тропе, словно призрак, облачённый в плащ цвета выгоревшего пепла. Полы его одеяния, изъеденные временем и песком, хлестали по икрам в такт шагам — тяжёлым, словно каждый из них втаптывал в землю осколки его прежней жизни. За ним, звеня кандалами, плелась вереница теней — колонна рабов, их измученное дыхание сливалось в протяжный стон, словно жалоба, обращённая к небесам. Юг встретил их неприветливо, как нож: солнце висело над горизонтом медным диском, безжалостно выжигая из земли последние намёки на милосердие.
Два года.
Два долгих года прошло с тех пор, как лесная чаща, пропахшая железом и хвоей, поглотила всё, что было ему дорого, — его надежды, честь, мечты о будущем. Милаира Брандт. Её имя до сих пор обжигало гортань, как глоток проклятого эля, оставляя мучительное послевкусие. Два года прошло с тех пор, как она, закрыв собой того проклятого зверя, погубила и себя, и его жизнь. Два года он носил в себе груз вины, невыносимую тяжесть поражения, которая с каждым днём становилась всё тяжелее.
«Слепец. Наивный щенок», — внутренний голос скрипел, как несмазанные доспехи, раня сильнее любого клинка. Он больше не барон Нойт, чьи предки присягали короне на мече из звёздной стали. Он всего лишь преданный пёс графа, готовый выполнить любой, даже самый грязный приказ. А приказ гласил: доставить живой товар эрцгерцогу Феллдриану.
Там, где солнце безжалостно выжигало всё живое, в этих пустынных землях уже двадцать лет пребывал в изгнании старший брат короля — эрцгерцог Эйден Феллдриан. Этот человек, чьё имя произносилось шёпотом, был воплощением жестокости и властолюбия. Именно он, преступив все писаные и неписаные законы, вёл тайную работорговлю в степи, наживаясь на чужом горе и страданиях. Для Лироя это было очередным, но обязательным этапом его службы Брандту. Закон запрещал продавать людей, но в степях рабы были ценным товаром, приносящим баснословные прибыли. Граф Брандт хорошо на этом наживался.