«Боги не попадают в капканы», — я сжала пальцы, пытаясь ухватиться за эту соломинку здравомыслия. Но разум предательски шептал: «А если это испытание? Если она…»
— Тебе оказана величайшая честь, — голос Муси вырвал меня из оцепенения, отрезвляющий и властный, как удар копыта о камень. — С этого момента ты будешь моим личным слугой. В твои обязанности входит кормить меня трижды в день самой отборной едой, чесать за ушком до истошного мурлыканья и… — она демонстративно облизнулась с явным предвкушением, — никогда, слышишь, никогда не задавать вопросов о том, куда исчезает третья котлета. Ах да, чуть не забыла. Как тебя хоть зовут, кожаная?
— Айрин, — выпалила я, внезапно почувствовав себя виноватой и маленькой. Глупо оправдываться перед кошкой, но её пронзительный взгляд, полный древней мудрости и кошачьего высокомерия, словно гипнотизировал, выбивая почву из-под ног и заставляя беспрекословно подчиняться. В горле застрял комок стыда: почему я вообще оправдываюсь? Но смелости перечить богине (пусть и самопровозглашённой) у меня не хватило.
— А-а-й-ри-и-н, — протянула она, растягивая имя, будто пробуя на вкус каждую букву. — Звучит… съедобно. — Усы дрогнули, выдавая скрытую ухмылку. — Где твоё логово, двуногий сосуд моих будущих трапез?
— Я… следую в город, — мой голос прозвучал неестественно громко в внезапной тишине. Где-то далеко завыл волк, и Муся навострила уши, внезапно став обычной — пугающейся ночных звуков — кошкой. Но лишь на мгновение.
— Значит, будем путешествовать вместе! — объявила она, будто даровала неслыханную милость. — А теперь… — хвост щёлкнул по моей щиколотке, — кормить! Императрица пустоты в моём желудке требует жертв!
Я вздрогнула, осознав, что сумерки давно сменились звёздным покрывалом. Луна висела над дубом, как серебряная монета, брошенная небом за наш спектакль.
— Прости! — я рванула к сумке, сбивая пряжку. Хлеб, смятый в комок, пахший пылью дорог. Ягоды, похожие на засохшие слёзы. — Это всё…
— Это что?! — Муся отпрыгнула от протянутой руки, словно я осмелилась предложить ей змею, а не еду. Её и без того пушистая шерсть встала дыбом, создавая комичную иллюзию, что она вдвое больше, чем на самом деле. — Ты, невежда, предлагаешь богине жевать эту… солому?! Да я создана для нежнейшей рыбки, выловленной на рассвете самым умелым рыбаком! Для парного мяса, отобранного на рынке лучшим мясником! Для сливок, снятых с первого утреннего молока самой счастливой коровы!
— Но… — мои щёки вспыхнули, будто меня шлёпнули по ним её невидимой лапой. В груди заныло — смесь вины и досады. Почему я оправдываюсь? Это же просто кошка. Просто…
— Ладно! — она фыркнула, смилостивившись. — Сегодня съем твоё подношение. Но завтра… — в её глазах вспыхнул азарт охотника, — ты поймаешь для меня самую жирную форель, что водится в пруду!
Ночью, под вой совы, я ворочалась на подстилке из колючего папоротника. Муся, свернувшись на моём плаще, храпела с королевским достоинством. Её лапа дёргалась, гоняясь за сонными мышами.
«Богиня… — я улыбнулась в темноту, чувствуя, как смех смешивается с усталостью. — Или лучшая актриса этого леса».
Но где-то в глубине, под слоем скепсиса, теплилась надежда: а вдруг её высокомерие — всего лишь маска? Маска, за которой прячется что-то… большее.
Интерлюдия 3
Сколько себя помнила, Муся свою жизнь жила как в бесконечном потоке бархатистого благополучия. Её мир был идеально отлаженным механизмом: утренние лучи, ласкающие персидский ковёр в гостиной; серебряная миска, всегда наполненная нежным паштетом с ароматом норвежского лосося; тепло морщинистых рук, которые дрожали, но неизменно находили нужную точку за ухом. Бабушка — верная слуга в сиреневом кардигане — жила по часам, отмеренным Мусей. Даже пылинки в солнечных лучах замирали, когда кошка восседала на спинке дивана, наблюдая за бессмысленной суетой уборки.
«Опять эти танцы с тряпкой», — мысленно ворчала Муся, следя, как старушка кряхтя наклоняется за упавшей ниткой. Но вечером всё возвращалось на круги своя: ламповый свет, потрескивание телевизора и знакомое покачивание коленей, на которых она устраивалась, как императрица на троне из старомодной юбки.
Тишина пришла внезапно. Однажды утром исчезли привычные звуки — шуршание таблеток в блистере, глухой кашель за стеной, звон ложки о керамику. Муся трижды обошла квартиру, тыкаясь носом в холодную дверь ванной. Даже пылесос, вечный враг её послеобеденного сна, молчал, покрываясь серой пеленой. Лишь соседка иногда оставляла у порога консервы с этикеткой «Для привередливых» — Муся ела их, яростно шурша пакетом, словно мстя миру за падение с гастрономического Олимпа.