Часть II: Аристократия и интриги. Глава 1. Айрин Брандт
Изящная фарфоровая чашка с тонким золотым ободком дрогнула в моих руках, едва не пролив каплю ароматного бергамотового чая на белоснежную скатерть. Я поймала себя на том, что снова, уже в который раз, бессознательно сжимаю запястье левой руки — точно так же, как в тот роковой день в храме Светлоликой, когда моя судьба переломилась, как сухая ветка под сапогом безжалостного солдата.
Кронпринцесса Аделаида, восседавшая напротив меня на изящном стуле, оживлённо рассказывала о новой театральной постановке. Её голос звенел, как хрустальные колокольчики, разносясь по залам дворца, но до моего сознания долетали лишь отдельные обрывки фраз. Сквозь резной узор на чайном столике из слоновой кости я украдкой наблюдала за своей тенью, отбрасываемой на паркет, — изящный силуэт в платье нежного пастельного оттенка первой весенней травы, словно нарисованный легкой кистью придворного художника, стремящегося запечатлеть мимолетную красоту.
Леди Айрин Брандт. Эти слова до сих пор обжигали мой язык, словно чужая, насильно поставленная фамильная печать, ставящая меня в положение, из которого уже не выбраться. Я отчётливо помню, как граф, мой новообретённый дед, впервые привёл меня в родовое поместье: ледяные, оценивающие взгляды портретов высокомерных предков, словно сошедших со своих пыльных рам, терпкий запах старого воска и скрытого презрения, витающий в каждом уголке этого огромного, бездушного дома. «Ты всего лишь грязь на нашем славном гербе», — шептали скрипучие половицы под моими ногами, вторя общему настроению. Но за четыре долгих года грязь отполировали до блеска, превратив меня в куклу, идеально подходящую для этой дорогой, но такой фальшивой обстановки.
– Леди Брандт, вы ведь разделяете моё мнение относительно этих новомодных шляпок? – елейный голос Аделаиды внезапно вонзился в моё сознание, словно острая игла, заставив невольно вздрогнуть и вернуться к реальности.
Я наклонила голову под правильным углом — ровно на пятнадцать градусов, как меня учила мадам Гретель, гувернантка, призванная отточить мои манеры до совершенства. — Безусловно, ваше высочество, — произнесла я, тщательно подбирая слова. — Хотя, позвольте заметить, несколько перьев райской птицы могли бы придать образу… чуть больше выразительности.
Корсет, стягивающий мою талию, безжалостно сдавил рёбра при вдохе, превратив мою попытку рассмеяться в изящный, контролируемый кашель, который должен был выглядеть очаровательно, а не как предвестник скорой смерти от удушья. Три слоя жёсткого китового уса — мой ежедневный панцирь, моя броня, защищающая меня от окружающего мира. Я до сих пор отчётливо помню первую примерку: «Дышать вам, миледи, положено исключительно грудью, как изящной змее, — злорадно шипела горничная, затягивая шнуровку до предела и щипая меня за бока, чтобы я держала спину ровно. — Иначе никак не получится соответствовать высокому положению». И теперь, спустя годы, я и правда научилась дышать только грудью — мелко, часто, почти незаметно, чтобы не упасть в обморок от удушающей духоты светских раутов и не разочаровать своим поведением графа.
За окном, в саду, расцвели магнолии, словно пытаясь своим великолепием затмить окружающую серость. Их нежные шелковистые лепестки, тронутые лёгкой дымкой розового, медленно опадали в чашу старинного фонтана, создавая на поверхности воды причудливые узоры. Мне вдруг вспомнился лес — где пахло сосновой смолой и влажной землёй, где по ночам раздавался протяжный крик совы и где я, маленькая девочка, наслаждалась полной свободой движений.
Здесь же, в этом позолоченном дворце, каждое моё действие — тщательно выверенный ритуал. Перед глазами, как на яву, встал первый урок этикета, погрузив меня в новый виток воспоминаний:
Мадам Гретель, высокая и прямая, как кипарис, обвела меня взглядом, будто рассматривала грязную тряпку.
— Руки, — прошипела она, тыча тростью в мои ладони, покрытые мозолями от работы в лавке зельевара. — Они должны парить, как лепестки вишни, а не висеть, как мокрые плети.
Я попыталась скопировать её движение — лёгкий жест, будто подношу к губам невидимую фарфоровую чашку. Но пальцы предательски дрожали, а локти упрямо торчали в стороны.
— Боже правый, — мадам схватилась за серебряный медальон с изображением Светлоликой. — Вы ходили по лесу, как дикарка, но теперь вы — Брандт. Дышите глубже.
Я вдохнула, и шнуровка корсета впилась в живот. В лесу, когда еще были живы мои родители, я беззаботно могла часами сидеть на развесистой ветке дерева, свесив ноги в пустоту, в то время как ветер свистел в ушах свободной песней. Здесь же воздух был густ от спертого воздуха, веками непроветриваемых комнат и удушливой пудры, так популярной в светском кругу, а единственной музыкой служил тикающий позолоченный хронометр на камине.