Когда Аргус взошел на трон под пение священных гимнов, Эйден стоял в первом ряду, улыбаясь так, будто глотал осколки стекла. Корона, которую он примерял втайне с семи лет, теперь сияла на челе мальчишки, чьи руки дрожали под тяжестью скипетра. В ту ночь Эйден разбил зеркало в своих покоях, наблюдая, как тысячи осколков отражают его лицо — тысячу одинаковых масок ярости.
Мятеж родился из пепла гордости. Эйден собрал тех, кого обошли милостью короны: опальных генералов, алчных баронов, магов, чьи амбиции превышали таланты. Их войска, черные как грех, двинулись к столице под знаменами с вышитым фениксом — насмешка над даром брата. Но Аргус, этот нежный юноша с глазами поэта, оказался стратегом, достойным легенд. Его магия не просто сияла — она жгла. К утру третьего дня восстание пало, а Эйден, связанный цепями из света, стоял на коленях перед троном.
— Брат... — голос Аргуса дрогнул, но корона на его голове холодно блеснула.
— Не смей так называть меня! — Эйден выплюнул слова, как отраву.
Они оставили ему титул эрцгерцога — жестокий дар, напоминание о том, что он вечно будет вторым. Каждое утро Эйден просыпался под вой песчаных вихрей, царапавших стены его резиденции — некогда величественной цитадели, а ныне склепа амбиций. Южные земли, куда его сослали, встретили его не землёй, а прахом: реки, высохшие до трещин, напоминали шрамы на лице старухи-судьбы; кактусы, изогнутые вековыми ветрами, тянулись к небу, словно руки проклятых, заживо погребённых в песках. В этом царстве забвения Эйден строил новую реальность — кирпич за кирпичом, замешивая раствор на ярости и вине. Его тронный зал был вырублен в скале, где фрески изображали не богов, а падших титанов, разорвавших оковы небес.
Ночами, когда хаос в душе заглушался хмельным туманом, он видел их — тысячи осколков в треснувших зеркалах. В одних он сжимал сердце брата в руке, обёрнутой стальной перчаткой; в других — короновался под рёв толпы, сметающей Аргуса, как пыль с трона. Иногда в дрожащем отблеске свечи ему мерещилось лицо отца: «Ты мог бы быть великим, если бы не эта… несправедливость».
Слухи о Милаире Брандт достигли его ушей вместе с караваном пряностей и яда. Сидевший в тени купола паланкина, Эйден слушал рассказ купца — как графская дочь, девушка с волосами цвета спелой пшеницы, заставила цвести мёртвый сад одним движением руки. Вино в его кубке забурлило, будто вскипев от ярости.
— Потенциал… — прошипел он, сжимая кубок так, что золото прогнулось. — Её кровь смешалась бы с моей, создав наследника, перед которым Аргус выглядел бы жалким фокусником!
Но судьба, вечная насмешница, сыграла с ним в кости. Милаира предпочла оборотня — существо из грязи и лунного света — принцу крови. Когда гонец принёс весть о её бегстве, Эйден разобрал по камешку целую башню своей цитадели, превратив её в курган безумия. Лишь магический контракт, заключённый с Гаретом Брандтом под покровом звездопада, удержал его от кровавой мести. Пергамент, испещрённый рунами, жёг пальцы: «Клянусь кровью предков отдать то, что потребуешь, если брак с моей дочерью не состоится».
Новый план созревал, как яд в сердцевине персика. Армия, нанятая на золото от продажи рабов, уже копилась у границ — дикари в доспехах из кожи драконов, маги-отступники с глазами, как угольные ямы. Но чтобы взять столицу, нужен был клинок, вонзаемый в спину — предательство изнутри. И здесь старый Брандт, этот паук в паутине интриг, казался идеальным союзником.
— Скоро, — Эйден провёл рукой по карте, оставляя кровавый след от порезанного о пергамент пальца. Города Велтралиса метились красными крестами, как чумные дома. — Скоро ты узнаешь, братец, что корона тяжелее, чем кажется.
На башне цитадели чёрный флаг с вышитым фениксом — тем самым, что когда-то восславили в Аргусе — рвался на ветру. Но теперь мифическая птица была объята пламенем, а в когтях держала не лавровый венок, отрубленную голову.
Глава 4. Война на пороге
Тронный зал, обычно переливавшийся шумом как гигантская раковина, наполненная гулким ропотом волн, замер в неестественном оцепенении. Лучи заката, пробивавшиеся сквозь витражи с геральдическими лилиями, рисовали на паркете кровавые узоры, будто сама Смерть разметала свои карты. Король Аргус Феллдриан, восседавший на троне, вырезанном из дуба, который помнил ещё песни друидов, казался крошечной фарфоровой фигуркой в этой каменной пасти власти. Его пальцы, впившиеся в подлокотники с резными рунами предков, напоминали корни древнего дерева, пытающиеся удержать ускользающую почву. Даже корона — сплетение серебряных шипов и опаловых слёз — будто впервые за века давила на виски, впиваясь в кожу ледяными зубцами.