– Господа, – голос монарха, обычно звонкий как боевой рог, теперь скрипел, словно ржавые ворота заброшенной цитадели. – Мы балансируем на лезвии меча, обращённого остриём к собственному сердцу.
Он медленно провёл ладонью по горлу, где пульсировала жилка цвета старого золота. Воздух был густ от запаха страха — не того благородного страха перед богами, а кислого, потного ужаса затравленного зверя.
– Разруха, пожирающая наши земли, – не рана, а гангрена. А вы... – его взгляд скользнул по лицам, застывшим в масках учтивого безразличия, – продолжаете пировать на краю могилы.
В ответ — тишина, настолько плотная, что слышалось жужжание мухи, запутавшейся в паутине между балками. Аромат лаванды, смешанный с горьким миндалём, витал повсюду, как дым от костра, на котором жгут запретные травы. Он обволакивал разум липкой паутиной, превращая мысли в вязкий мёд. Даже герцог Вейлор, чья преданность когда-то спасала короля от кинжала заговорщиков в ночь мятежа брата, кивал сейчас как магический голем. Его глаза — два потухших уголька — отражали блики факелов, но не искру разума.
– Ваше Величество... заблуждается, – слова падали с его губ мёртвыми жуками, – реформы эрцгерцога... достойны обсуждения.
Аргус почувствовал, как под мантией по спине пробежали ледяные мурашки. Эти стеклянные взгляды, это мёртвое единодушие... Он видел такое лишь раз — в шатре степного шамана, где пленные рыцари, опутанные дурманящими зельями, сами подносили факелы к своим доспехам. Их рты кривились в улыбках, пока плоть не начинала пузыриться.
Грохот распахнутых дверей разрезал тишину как нож брюхо рыбы. Гонец, ворвавшийся в зал, был похож на выходца из загробного мира — плащ в кровавых подтёках, лицо, изрезанное царапинами от степных терновников. В дрожащей руке он сжимал пергамент, пропитанный дымом горящих деревень.
– Восстание... На юге... – его хриплый крик сорвался в кашель. – Эрцгерцог Эйден... ведёт их под чёрными знамёнами!
Воздух наполнился шёпотом — не страха, а странного, больного возбуждения. Граф Рианнор, чей род владел южными рудниками, машинально поправил рубиновую брошь в виде скорпиона. Баронесса Лирель, известная своей любовью к соколиной охоте, провела языком по губам, будто предвкушая кровавый пир. И только тень на стене за троном — длинная, когтистая, не принадлежащая никому из присутствующих — дёрнулась в такт бешеному сердцебиению короля.
Южная граница, два месяца спустя
Река Серебряный Яр извивалась в ночи, словно змея, закованная в чешую лунного света. Её воды, обычно переливавшиеся холодным блеском самоцветов, теперь отражали багровые языки костров, превратившие берега в адское пекло. Пламя лизало небо, оставляя на нём копоть дыма, а воздух гудел от треска горящих телег и диких криков — смесь торжества и отчаяния, рождённая в горле голода и ярости. Казалось, сама земля стонала под копытами коней, разрываясь между верностью короне и страхом перед новыми хозяевами.
Эрцгерцог Эйден Феллдриан, восседавший на вороном жеребце с глазами, как два обсидиановых угля, вдыхал этот хаос полной грудью. Его армия — пестрое полотно из отчаяния и алчности — копошилась у реки. Вот наёмник в рваном плаще, чей меч ржавел от крови невинных, рвал зубами мешок с мукой; там беглая рабыня с клеймом на щеке, теперь прикрытым шалью, выхватывала из огня бочонок вина, смеясь хрипло, будто впервые за десять лет; а чуть дальше молодой лорд в позолоченных доспехах, чей род обнищал ещё при прадеде, методично обыскивал труп королевского офицера, ища печать для фальшивых указов.
— Жрите, шавки, — прошептал Эйден, наблюдая, как обоз превращается в груду тлеющих обломков. — Набивайте брюхо, чтобы завтра отдать мне свою плоть как топливо для мести.
Ветер донёс запах горелой плоти — то ли от костров, то ли от его собственного шрама на шее. Пальцы в чёрной перчатке дёрнулись к уродливому рубцу, оставленному магическим клеймом. Он помнил тот день: цепь из раскалённого эфира, впившаяся в плоть, крики стражников: «Предатель!», а над всем этим — лицо Аргуса, бледное, но непоколебимое, как мраморный барельеф святых. Шрам горел теперь сильнее, пульсируя в такт шагам коня, будто сама магия короны звала его на последний бой.
— Скоро, братец, — его голос растворился в грохоте падающей телеги. Меч в ножнах задрожал, словно чувствуя близость крови. — Твой трон треснет под тяжестью твоих сомнений.