— Мы... оторвались? — голос жены, обычно звонкий как весенний ручей, сейчас звучал надтреснуто. Ладонь мягко легла на его загривок, и он почувствовал, как по шерсти пробежала дрожь — не от страха, а от чудовищного напряжения.
Мотнув головой, он носом указал на заросли ежевики, чьи колючие лапы цеплялись за края поляны. Они нырнули в чёрную пасть кустов, где запах прелой листвы перебивал человеческий след. Она прижалась спиной к его боку, и сквозь шерсть он ощущал бешеный стук её сердца — крошечная птица, попавшая в бурю.
Шаги. Сначала едва различимые, будто ветер играл сухими ветвями. Потом чёткие, мерные, сопровождаемые зловещим шорохом плащей. Время растянулось, как смола на сосновых стволах. Каждый вдох жёг лёгкие, каждый шорох заставлял поджимать когти. Её пальцы вцепились в его шерсть так, что боль смешалась с облегчением — она здесь, она жива.
Тишина обрушилась внезапно, словно невидимый колокол накрыл поляну. Но воздух всё ещё дрожал от напряжения, как струна перед роковой нотой. Волк прикрыл глаза, вдыхая аромат страха — горький, как полынь, и острый, как уксус. Семеро. Стальные клинки. Заклятья смерти на кончиках языков — сообщило чутьё.
— Мне жаль, — прошептала она, целуя его висок, прежде чем он рванулся вперёд.
Его прыжок был воплощённой яростью. Первый маг даже не успел вскрикнуть — клыки с хрустом перемололи адамово яблоко, тёплая кровь брызнула на папоротники, превратив их в кровавые веера. Боевое заклинание просвистело в сантиметре от уха, опалив шерсть. Он чувствовал себя стихией, ураганом с когтями вместо ветра. Ещё двое рухнули, хватая ртами воздух с перерезанными глотками.
Боль пришла неожиданно — ледяной клинок между рёбер, заставляющий выть от бессилия. Человеческая плоть сдалась первой. Обнажённый, окровавленный, он рухнул на колени, всё ещё пытаясь прикрыть собой ту, чьи волосы мерцали в лунном свете, будто россыпь золотых искр в черном бархате ночи.
— Нет! — на поляну выбежала его пара и прикрыла собой. — Не трогайте его.
— Какая трогательная сцена, — бархатный голос прозвучал, будто нож по шелку. Из тени вышел мужчина, чья белизна волос контрастировала с тёмным плащом. Его глаза — два обсидиановых осколка — скользнули по женщине с холодным любопытством. — Восхитительно. Оборотень и... — он сделал паузу, — чистокровная магичка. Как мило, что вы сохранили мне время.
— Барон Нойт... — её шёпот прозвучал как проклятие. Слёзы оставляли серебряные дорожки на испачканной землёй щеке. — Беги, — она бросила взгляд на возлюбленного, в этом мгновении перед его глазами пронеслась вся их совместную жизнь: первая встреча, рассветы в лесных хижинах, её смех, смешивающийся с журчанием ручья, первый крик дочери...
— Убить зверюгу. Леди взять живой, — барон махнул рукой, разворачиваясь к лесу.
Оборотень зарычал, пытаясь встать, но тело предательски не слушалось. Он видел, как двое схватили её за руки, как её пальцы вцепились в плащ мага... Дальше, всё слилось в один миг.
Маг занес руку и выпустил заклинание. Его жена, вырвавшись из захвата встала между ним и смертоносным лучом.
— Нет! — его крик слился с рёвом раненого зверя.
Она упала грациозно, как осенний лист, касающийся земли. Её рука ещё тянулась к нему, когда магический огонь начал превращать плоть в мраморную статую. Последнее, что он увидел — как свет в её глазах погас, оставив лишь отражение луны в мёртвых озёрах.
Больше не было страха. Не было гнева. Только всепоглощающая пустота, пожирающая душу. Когда клинок вошёл в грудь, он улыбнулся — где-то там, за границей смерти, уже звенел её смех, смешиваясь с шумом горного потока...
Часть I: Наследие и тайна. Глава 1. Новый путь
Дождь тихо шелестел за окном перебирая соломенную кровлю хижины, словно пытался смыть печаль с ветхих стен. Я сидела у окна, наблюдая за каплями дождя и с горечью вспоминала последние дни, проведённые с родителями. Они всегда были рядом, даря мне поддержку и делясь мудростью. Холодная капля сорвалась с потолочной балки, упав на переносицу ледяным поцелуем. Вздрогнув, я чихнула, эхо этого звука затерялось в скрипе покосившихся стен.
Наша хижина постепенно ветшала, как и десятки других укрытий стаи. Стены из неотесанных брёвен покосились под тяжестью лет, сквозь щели в крыше просачивалась влага, рисуя на земляном полу причудливые узоры. Воздух был пропитан запахом мокрой древесины и сушёной мяты — мамин аромат, въевшийся в каждую трещинку. Оборотни, не цеплялись за камни и брёвна. Наши дома были подобны осенним паутинкам — хрупкие временные убежища, растворяющиеся в лесной симфонии при первом порыве ветра перемен.