Он представил, как ворвётся в столицу под рёв своей орды. Как Аргус выйдет на ступени дворца в мантии, расшитой защитными рунами, но дрогнет, увидев в его руках не меч, а факел ярости всего, что корона отвергла. Как дворцовые ковры вспыхнут, впитывая вино из разбитых погребов, а золотые статуи предков потекут, словно слёзы.
Жеребец фыркнул, чуя возбуждение хозяина. Где-то в толпе мятежников запели — пьяную песню о свободе, что звучала как погребальный плач. Эйден тронул поводья, направляя коня к краю обрыва. Внизу, в долине, уже виднелись огни деревень, которые завтра станут пеплом. А дальше, за горизонтом, томилась столица — слепая, глухая, жирующая на лжи.
— За мной! — крикнул он, и армия ответила рёвом, от которого задрожали камни под копытами.
Шрам на шее вспыхнул ослепительно, но Эйден лишь усмехнулся. Пусть жжёт. Скоро вся страна узнает, каково это — гореть.
Королевская пристань, рассвет
Кронпринц Эльдрик стоял на краю причала, где доски, пропитанные вековой солью и рыбацкой кровью, скрипели под его тяжелыми сапогами. Стальные доспехи, отполированные до зеркального блеска, все еще хранили запах кузнечного масла — едкий, как память о последней битве. Но сквозь него пробивалось что-то иное: терпкий аромат страха, смешанного с ответственностью. За его спиной, на палубе «Серебряного клинка», кипела работа — матросы, похожие на теней в свете коптящих фонарей, перекликались хриплыми голосами. Корабль, гордость флота Велтралиса, теперь казался хрупкой скорлупой среди черных волн, готовых поглотить его в своей ненасытной пасти.
– Ты должна остаться, – повторил Эльдрик, глядя в темноту, где сливались горизонт и море. Его голос потонул в скрипе канатов и криках чаек.
Аделаида шагнула ближе, и горностаевый мех на её плаще задрожал, словно живой. Лунный свет, прорвавшийся сквозь рваные облака, выхватил из мрака её лицо — бледное, как пергамент старинного свитка, с тенями под глазами, которые не скрыла даже свинцовая белизна.
– Это не каприз, – прошептала она, в её голосе зазвенело что-то хрупкое, будто тончайшее стекло. – Отец… вчера он разбил зеркало в опочивальне. Кричал, что матушкин портрет шепчет ему проклятия. – Её пальцы вцепились в рукав мужа, оставляя морщины на дорогой ткани. – Говорит, её глаза горят в темноте, как угли…
Эльдрик медленно обернулся. В его глазах отразились языки факелов — тревожные, неровные.
– Капитан Найтфолл!
Из-за груды ящиков с провиантом возникла фигура в доспехах, чья чернь поглощала свет, как бездонный колодец. Серебряный дракон на его нагруднике извивался, будто пытаясь вырваться из стальных оков.
– Ваше высочество.
– Вы останетесь в столице. – Принц бросил взгляд на жену, заметив, как её губы дрогнули. – Герцог Тайнор… узнайте, кто шепчет ему эти сказки. И если найдете источник — сожгите.
Когда «Серебряный клинок» отчалил, паруса, расправляясь, захлопали, как крылья гигантской птицы. Аделаида стояла, пока корабль не превратился в призрачное пятно на фоне багрового зарева — казалось, само море горело у южных берегов. Ветер принёс с собой солёные брызги и… сладковатую вонь. Как от лилий, брошенных в гроб до похорон.
Где-то в городе глухо ударил колокол — одинокий, надтреснутый. Потом второй, третий, пока их плач не слился в погребальную песню. Дождь, начавшийся как нежная слеза, превратился в ливень, смывая с улиц позолоту и надежды.
Аделаида не заметила, как к ней подошёл капитан. Его тень, удлинённая колеблющимся светом фонарей, накрыла её, как саван.
– Мы начнём с дворцовых лекарей, – произнёс Найтфолл, в его голосе зазвучала сталь. – И с тех, кто поставляет герцогу вино.
Она кивнула, глотая комок страха. Где-то в темноте, за стенами города, завыл волк — или ветер в печных трубах. Но Аделаида поклялась себе: пока Эльдрик тушит пожары на юге, она разгадает яд, отравляющий её отца. Даже если этот яд окажется правдой.
Глубокой ночью, покои герцога Тайнора
Лиан Найтфолл замер в нише между колоннами, сливаясь с бархатным мраком. Спиной он чувствовал ледяное дыхание камня, просачивающееся сквозь тонкую ткань мундира. Кабинет герцога Тайнора, обычно пахнущий ладаном и влажным пергаментом, теперь был пропитан чем-то кисловатым — страхом, потом безумия или прокисшим вином из разбитой вдребезги бутылки, валявшейся у порога. Полураскрытые фолианты с позолотой на корешках лежали повсюду: на ковре с вытканными единорогами, на подоконнике, даже в камине, где тлели последние угли, словно герцог пытался сжечь само знание.