Наша избушка, сложенная из тёмного мореного дуба, притулилась между соснами-великанами, словно испуганное дитя, спрятавшееся за юбкой могучей матери. Каждую весну, когда солнце щедро осыпает землю золотом, мы тщательно конопатим щели свежим мхом, а каждую осень красим ставни охрой — тёплой, рыжей, словно листва клёна, танцующая за окном в преддверии зимней стужи. Жизнь здесь измеряется не звоном придворных часов, а приливами усталости, запасами дров, потрескивающими в печи, и криками чаек, кружащих над тёмными водами озера.
Мартин, наш сын, родился в первую же зиму здесь, и его первый крик разорвал ледяную тишину, воцарившуюся вокруг. Помню, как Лиан, забыв о своей суровой сдержанности, метался между раскалённой печью и моей кроватью, роняя поленья и тихо проклиная северных богов за их ледяное равнодушие. Когда раздался долгожданный пронзительный крик младенца, он выбежал на мороз босиком, словно безумец, чтобы прокричать на весь заснеженный лес, что у него есть наследник, продолжение рода, смысл жизни. Сейчас Мартину шестнадцать. Высокий, угловатый, с моими каштановыми волосами, отливающими бронзой на солнце, и упрямым волевым подбородком Лиана, словно высеченным из камня. Он стоит у крыльца и сосредоточенно чистит отцовский меч, готовясь к долгой дороге в столицу, где мечтает вступить в ряды доблестных рыцарей.
– Мам, ну я же не ребёнок! – ворчит он, вырываясь из моих рук, когда я нежно поправляю выбившуюся прядь волос, упавшую ему на ухо. В его голосе уже звучит мужская сила, но в глазах еще горит мальчишеский огонек. – В столице меня примут в орден, я же показывал тебе приём со щитом… Я же отразил все выпады отца!
– Приём со щитом не спасёт от подлой стрелы, пущенной из-за угла, – ворчу я в ответ, завязывая крепкий узелок с сушёной мятой – от укачивания и тошноты в дальней дороге. – И ешь регулярно, как положено. Рыцарю нужны силы, чтобы сражаться, а не геройская голодовка, чтобы удивлять аскетизмом. Нечего уподобляться бродячим менестрелям.
Ламия, наша пятилетняя проказница, настоящий вихрь энергии и озорства, сидит на полу, окружённая россыпью разноцветных камушков, собранных на берегу озера. Её маленькие пальчики старательно выкладывают на шершавых половицах «карту» из гладких голышей.
– Это ты, мама, – лепечет она, указывая на самый крупный камешек с тёмной прожилкой. – Это папа, – её пальчик касается серого плоского камешка, по форме напоминающего спину зверя. – А это я… – она хватает продолговатый зеленоватый камешек и поднимает его над головой. – Дракон! Рррр!
Её смех, чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, подаренный деревенским кузнецом, наполняет избушку светом и радостью. В нём нет ни тени гордого рода Брандтов, нет отголосков былого величия и трагедий — только чистый, незамутнённый свет, который мы с Лианом с таким трудом вымолили у судьбы, отвоевали у мрака прошлого.
В этот момент в избушку входит Лиан, стряхивая с потемневшего от влаги плаща крупные хлопья мокрого снега. За его широкими плечами, словно трофей, покоится туша оленя — щедрая добыча, словно подарок леса на прощание с Мартином. Время оставило свой след на его висках, посеребрив их тонкой паутиной, но глаза остались прежними — серыми, глубокими, как бездонное Чёрное озеро перед надвигающейся грозой, хранящими тайны и невысказанные слова.
– Городской гонец принёс новости, – говорит он, опуская добычу на лавку и бросая на стол небольшой свёрток с сушёным мясом – скромный гостинец от благодарных жителей деревни. – В столице снова свирепствует чума.
Я вздрагиваю, словно от ледяного прикосновения, и машинально касаюсь шрама на запястье — бледного следа от грубых цепей, которыми когда-то заковали меня в темнице. Даже после стольких лет слово «столица» обжигает, словно капля кипящего зелья, выплеснувшаяся из опрокинутого котла. Прошлое, словно тень, всегда где-то рядом, готовое в любой момент настигнуть и поглотить.
– Значит, не передумал? – спрашиваю я, бросая мимолетный взгляд на Мартина, сидящего напротив, ища на его лице отголоски сомнений.
– Нет, – Лиан кладёт свою тяжёлую, загрубевшую от работы руку мне на плечо. Его пальцы, покрытые мозолями от тетивы лука и рукояти топора, излучают тепло, словно угли в остывающей печи. – Он должен сделать этот выбор сам. Такова его судьба.
Мы молча едим у потрескивающей печи, бросая друг на друга быстрые взгляды. Ламия, не подозревая о скрытом напряжении, яростно спорит с рыжим котом Рыжиком из-за лакомого кусочка оленины, отчаянно защищая свою добычу от пушистого разбойника. Мартин же, словно погружённый в собственные мысли, молча ковыряет ложкой дымящуюся похлёбку, рассеянно глядя в никуда. Внезапно он поднимает глаза, и в их глубине я вижу нерешительность и тревогу.