Одиннадцать лет погони. Одиннадцать зим, когда следы вели через замшелые ущелья и топи, где туман пожирал даже память. Лирой находил брошенные пристанища: пепелища костров, лоскуты платьев, выцветшие от дождей.
И вот наконец он нашел их. Лирой на мгновенье прикрыл глаза. Та ночь... Лес, пропитанный медным запахом крови. Она стояла перед ним, всё та же — стройная, как клинок, с волосами, где запутались звёзды. Оборотень, искалеченный заклятьями, хрипел у её ног. Лирой позволил себе расслабиться на миг — победа уже была в его руках. Но всё перевернулось в одно мгновение. Вспышка света, крик, пронзивший тьму, — и когда пелена спала, перед ним лежали два тела. Она — с улыбкой, застывшей между болью и освобождением. Он — груда окровавленных мышц, в которой медленно угасала жизнь.
Граф Брандт встретил его в зале предков, в том самом месте, где тени прошлого казались плотнее воздуха. Высокие стены, увешанные портретами поколений Брандтов, смотрели на вошедшего с одинаковым фамильным холодом — ледяные глаза, запечатлевшие надменность и безжалостность.
— Мертва? — спросил Граф, не поворачивая головы. Его голос был глухим, лишенным каких-либо эмоций, как будто речь шла не о жизни его дочери, а о сломанном клинке, досадной поломке, которую необходимо констатировать.
— Да. Но не от моей руки, — ответил Лирой, стараясь сохранять спокойствие, хотя каждый мускул в его теле был напряжён до предела. Он знал, что сейчас решается его судьба.
Граф медленно повернулся. В его взгляде не было ни печали, ни гнева — лишь непроницаемый расчёт, холодный и острый, как осколок льда. Ни малейшего намёка на эмоции. Только оценка, словно он взвешивал его на невидимых весах.
— Свободен, — отрезал Граф, снова отвернувшись к портретам предков.
Лирой молча поклонился и вышел из зала предков, словно призрак, покинувший насиженное место. Он вышел во внутренний дворе, где дождь превратился в настоящий ливень, хлеставший по мостовой, как плеть. Вода быстро пропитывала его плащ, делая его тяжелее, но физическая усталость была ничем по сравнению с горечью поражения, разъедающей душу. Он провалил задание, не смог вернуть её.
Барон Нойт шёл по двору, не ощущая ни тяжести мокрого плаща, ни пронизывающего до костей холода. Его мысли были далеко отсюда, заняты одним: искуплением. Ему предстояло подготовиться к новому заданию, доказать свою преданность, заслужить прощение Графа. Он больше не мог позволить себе разочаровать господина, ведь второго шанса могло и не быть. А пока у него есть несколько часов, чтобы перевести дух, затем он снова погрузится в мир теней и интриг, где жизнь ничего не стоит.
Глава 2. Ученица травницы
Я брела по лесу, погружённая в осеннюю симфонию. Корзина на локте покачивалась в такт шагам, наполняясь рубиновыми ягодами шиповника и серебристыми листьями медуницы. Золотое марево осени окутало лес — клёны пылали багрянцем, берёзы струили солнечную латунь, осины дрожали хрупкими монетами изумрудной позолоты. Воздух вибрировал от усердия местных жителей: где-то стучал топор, запах дыма из труб смешивался с ароматом квашеной капусты. Мы с Далией давно подготовились к зиме — наши запасы скромны, но продуманы: тыквы, выстроившиеся оранжевым караваном вдоль стены, связки сушёных яблок, напоминающие янтарные бусы.
Глубоко вдохнув, я поймала носом коктейль из увядающих ароматов — прелая листва, горьковатая кора, последнее дыхание мяты у ручья. В такие моменты воспоминания накатывали волной: отец, превращающийся в волка под лунным светом; смех матери, звонкий как весенний ручей; общие трапезы у костра, где мясо дымилось на вертеле... Я резко встряхнула головой, заставляя видения рассыпаться. Минула зима как я стала ученицей Далии — и теперь мир передо мной раскрывался новыми гранями. Оказалось, что сбор трав — это священнодействие: тысячелистник берёшь на рассвете третьих лунных суток, зверобой сушишь веточками вниз, а белену никогда не смешиваешь с мятой. Знания пульсировали во мне, как сок в древесных жилах.
Поляна встретила меня взрывом цвета. Солнечные лучи преломлялись в каплях росы, превращая землю в рассыпанную шкатулку с драгоценностями. Присев на валун, покрытый бархатным мхом, я закрыла глаза, подставив лицо последним тёплым лучам. Ветер играл с моими волосами, срывая с клёнов багряные листья. Тишину нарушало лишь потрескивание кузнечиков да перекличка соек — пока внезапно не раздался испуганный возглас.