Первый глоток обжёг рот и горло. Горечь была такой концентрированной, что слёзы выступили на глазах помимо моей воли. За ней поползло металлическое послевкусие, будто я лизнул лезвие покрытой ржавчиной алебарды. Я сглотнул, чувствуя, как эта адская смесь обжигающим комком проваливается вниз.
— Я в восхищении, — протянул Павел. — Даже ведёрком не воспользовался, хотя лицо у тебя сейчас благородного бледного цвета с зеленоватым отливом. Хм, ты заметил, как участился у тебя пульс, немного, процентов на сорок, да и давление подскочило. Интересно, у меня есть статистика по смертности от инфарктов у лиц мужского пола в практически младенческом возрасте?
Закрыв глаза, я мысленно абстрагировался от привычной бубнёжки артефакта, стараясь сосредоточиться на внутренних ощущениях. По телу разлилось странное, сухое тепло. Лёгкое покалывание пробежало по кончикам пальцев, а затуманенное от усталости сознание вдруг прояснилось, даже больше, чем от утреннего отвара.
— Ешь всё, — раздался слишком громкий и ровный голос деда. Я открыл глаза, видя, как он, в свою очередь, поставил перед собой точно такую же миску с супом и начал с невозмутимым видом есть. — Организм должен привыкать к субстанциям, которые для обычного человека смертельны. Это основа иммунитета мастера ядов, без которой человек не отличается от обычного смертного.
Да, слухи о мастерах ядов не врали. Они действительно себя травят, чтобы выработать устойчивость к ядам. Ну что ж, примем и эти правила игры. Я доел похлёбку до дна, чувствуя, как по телу разливается странное тепло, сменяющееся лёгким, приятным покалыванием в кончиках пальцев.
— Теперь идём в сад, — отставив пустую миску, сказал Уваров. — Теория без практики ничего не значит. А практика мастера ядов начинается с земли.
— Главное, чтобы он в ней тебя не закопал, — пробурчал Павел.
Я послушно поднялся, и мы вышли в коридор. Меня шатало от странной комбинации внутреннего жара и пронзительной ясности разума. Каждый камень в стене, каждая трещина на полу была видна с пугающей детализацией.
Сад оказался не теплицей, а огромной пещерой, купол которой светился холодным, фиолетовым светом. Воздух был влажным и густым от ароматов сотен, если не тысяч растений. Одни цвели ядовито-яркими цветами, другие источали тонкие, почти неощутимые запахи, третьи выглядели как обычные сорняки. Всё было разбито на сектора, отгороженные невидимыми магическими барьерами.
— Добро пожаловать в место концентрации ненависти природы ко всему живому, — еле слышно пробормотал Павел и замолчал под взглядом резко обернувшегося на его реплику старика Уварова.
— Это моя коллекция, — сухо проговорил Владимир Уваров, отвернувшись и начиная медленно идти по узкой тропинке между магическими барьерами, едва заметно мерцавшими в воздухе. — Со всего света и из мест, которые на картах лучше не искать. Каждое растение — это потенциальное оружие, лекарство или ключ к эликсиру. Твоя задача — выучить их все.
Он подвёл меня к кусту с нежными, сиреневыми цветками-колокольчиками. Выглядели они невинно, почти мило.
— Потрогай лист, — приказал дед. — Не кончиком пальца. Всей ладонью. И не дыши прямо над ним.
Я, помня утренний коктейль, осторожно приложил ладонь к бархатистой поверхности и ощутил, что весь мир будто начал замедляться. Мысли стали вязкими и тягучими. Зачем напрягаться? Зачем что-то делать? Можно просто стоять. Вечно. Было тепло, безразлично и так, демоны вас всех раздери, спокойно.
— Чувствуешь? — голос Уварова врезался в поглотивший меня туман безразличия. Я отдёрнул руку, отшатнувшись. — Апатия. Отсутствие воли. Отказ от жизни. Это её почерк. Запомни это ощущение кожей, душой, магическим ядром. Если не запомнишь и когда-нибудь спутаешь, то уснёшь навсегда.
Он не дал мне опомниться, повёл дальше. К алому, похожему на разрезанную плоть цветку, от которого в нос ударил запах гниющего мяса. К грибу с бирюзовой шляпкой, шептавшему что-то на грани слышимости. К холодному, чёрному камню, прикосновение к которому вытягивало из ладони тепло и жизненные силы, практически сразу начиная разрушать мои сформированные кольца души.
Это был конвейер кошмаров. Каждое растение, каждый гриб, каждый минерал оставлял на мне не просто тактильное воспоминание, а отпечаток в самой душе — чувство страха, отвращения, паники, оцепенения. К вечеру я был морально разбит. Моё восприятие мира извратилось. Безобидный мох на камне теперь казался чем-то ядовитым и явно опасным.