— Увольте Зину… Ей там легче будет…
Подумал мастер и говорит:
— Что ж, пойдемте вместе к Зине. Как она скажет, так и будет… А мне самому ее отпускать не хочется. В цехе для нее широкая дорога открыта. А работа у нас с каждым днем становится легче.
Пришли к станку, где работала Зина. Постояли, посмотрели. Девушка обращалась с деталями ловко, умело и со станком, видно, уже «на короткой ноге» была. Старшая Соколова то на мастера поглядит, то на сестру. Глаза у нее строгие, брови насуплены. Потом вокруг посмотрела: у станков такие же девчата стоят и ничего — розовощекие, улыбающиеся, не работают, а словно играют.
— Что будем делать, Зина? — сказала, наконец, сестра. — Увольняться будешь или останешься?..
Зина остановила станок, вытерла «салфеткой» маленькие руки, улыбнулась:
— Тут останусь, привыкла уже…
— Ну вот и хорошо, — довольно сказал мастер. — Учиться станешь, будешь настоящим тракторостроителем.
Время идет своим чередом. Зина прошла стажировку и стала хозяйкой станка. Вскоре Константин Федорович посоветовал девушке поступить в восьмой класс вечерней школы.
Спустя три года получила аттестат зрелости и успешно сдала экзамен в Челябинский политехнический институт. Сейчас она заканчивает второй курс вечернего отделения.
Ну, а как у нее с работой в цехе? Девушка и здесь преуспевает. Старший мастер, как в воду смотрел, разглядев у семнадцатилетней Зины золотые руки. Теперь Зина Соколова лучшая шлифовщица участка. Она к тому же овладела еще двумя профессиями — стала сверловщицей и токарем. И на любом станке работа горит в ее руках.
Смотрит на девушку старший мастер, и на душе у него радостно.
«Молодец наша Зина, — рассуждает он, — хорошо сделал, что тогда в табельщицы ее не отдал… Кажется, не родная дочь, чужой человек, а… Да нет, какая же она, Зина, чужая, нашенская, ведь из одной семьи заводской».
Ритмично гудят станки. Чистым стальным звоном перезваниваются готовые оси. И чем их больше, тем больше радость станочников — ведь это плоды их большого труда.
Старший мастер спешит к другим станкам, к другим людям. Ведь ему не занимать хлопот и забот. И среди множества дел он, конечно, не забудет подойти и обмолвиться словом с М. Копытовым, с А. Лосевой, с В. Мезенцевым, которые у мастера «на особом счету». Он их «крестный», дал путевку в большую трудовую жизнь. По его совету все они учатся в вечерней школе.
Поступил однажды на участок к мастеру К. Ф. Введенскому станочник Вениамин Шарыгин. Поначалу парень будто старался, ничего плохого за ним не замечалось. Но дальше — больше, как говорят в цехе, стал «ковылять на обе ноги». То Шарыгин прогуляет, то скандал в семье устроит. Не раз затевал с ним мастер разговор, просил не позорить рабочую честь, не позорить коллектив участка.
— А чего это вы меня воспитываете, — взорвался парень. — У меня что же: своего ума нет, как мне жизнь прожить?
— Стало быть, не хватает. Для того, чтобы, как ты, куролесить, ума не надо, это дело не хитрое. А дальше что? — так говорил парню старший мастер. И велико же было его терпение, если мог он вот так — тихо, спокойно увещевать молодого рабочего. Упорно, настойчиво подыскивал тропинку к его сердцу. Другой бы не выдержал, надоело бы смотреть, как куражится парень. А Введенский, словно кремневый. Все говорит, говорит, как бы споря с тем строптивым неслухом, который засел внутри Вениамина.
— Ты пойми, Вениамин, в конце концов, — говорил старший мастер, — ну куда ты себя ведешь? Уволят тебя с завода, а дальше что? Будешь с одного места на другое перелетать. А вслед тебе люди с презрением скажут: летун. А у нас на участке ты — будущий наладчик… Подумай хорошенько…
Побеседовать с человеком по душам в цехе — дело хорошее. Но всего, чем живет человек, так не узнаешь. Надо повидать его и дома, и на улице, и на вечеринке, и в компании. Понять надо: что на душе у парня.
С Шарыгиным снова и снова беседовал мастер. Поведение Шарыгина обсуждали на собрании, его увещевали. Но толку не было. Как поступить с таким человеком? Проще всего, закатить ему два-три выговора, потом вручить трудовую книжку: не хочешь честно работать — иди на все четыре стороны. Все, дескать, сделали для человека, но он не понял…
Разумеется, с Шарыгиным вполне мог бы так поступить старший мастер Введенский. Но он так не поступил, а в один прекрасный день отправился к нему домой.
Пришел. Дома Шарыгин и его жена. Сначала разговор не клеился. Больше помалкивали, выжидали. Но Введенский не умеет «играть в дипломатию».
— Вот что, друг любезный, — сказал мастер. — Я хитрить не люблю и говорю тебе честно: верю я в тебя, Вениамин. И чудишь ты, и безобразничаешь, и честь рабочего человека пинаешь… Вот, мол, я какой, все мне нипочем. И все это фальшь одна, глупость. Ну, стань ты, Вениамин, самим собою — хорошим, добрым рабочим человеком. Брось ты свою фанаберию, ни к чему это. И больше я тебе ничего не скажу. До свидания.