Собственно в долголетии нет ничего хорошего, особенно для художника. Диагноз этот не нов, его поставил один сумасшедший из Дублина, которого звали не Леопольд Блум, а Джонатан Свифт. Применительно к Тарковскому это означает, что тех фильмов, которые он успел снять до своей ранней кончины, народу хватит вполне, а все остальное, если бы было, рисковало оказаться нужным только ему самому и вполне могло бы привести мастера к отрыву от народа и той почвы, на которой он стоял обеими ногами, как Антей, хоть и жил последние годы за границей, справедливо опасаясь гаснущих, как свечки, большевиков. «Главное в профессии пулеметчика – вовремя смыться», – гласит циничная советская пословица, и она, как и все пословицы этого ряда, совершенно точно и философически отражает истинное положение дел по этому вопросу, по крайней мере, в России, не говоря уже обо всем мире, о котором я судить пока не берусь, ибо не собрал еще достаточное количество сведений о жизни для экстраполяции своих глобальных выводов на всю человеческую цивилизацию, а не только на российскую, где мне равных можно сыскать только с помощью милиции и ее плакатов, аналогичных тем, что на Западе оснащены заголовком «WANTED». Или взять Шолохова. Когда я спросил одного шведа, который общался с нобелиантом во время выдачи через него Советскому Союзу больших денег динамитчика Нобеля (очевидно на борьбу за мир с упомянутыми тобой китайцами), что он о нем думает, тот кратко ответил: «Свинья!» И повторил это слово около десяти раз практически без акцента. «Ну, зачем уж так сразу», – помнится, подумал я, но поскольку не я разговаривал с Шолоховым в Стокгольме, а мой собеседник, то какое мне дело до того, что каждый о другом из этих «шестидесятников» думает? Но я отвлекся, дорогая Аннет, Анни, Энн, Нюра, Ню… И, прежде чем перейти к вопросам секса, я, пожалуй, исполню тебе песню, которую мне спел месяц назад в поезде, идущем из Аахена (Германия) в Кельн (тоже Германия), один пьяный чех, одетый весьма прилично в твид и букле, с трубкой, тростью, жилеткой, часами, газетой, но только совершенно пьяный. Чех пел мне на мотив «Лили Марлен»:
А ему подпевали случайно оказавшиеся в поезде поляк, словак, венгр, болгарин, румын, албанец и другие народы, прошедшие путь от знакомства с викингами до развала Советского Союза. Я, впрочем, тоже пел. Я ведь знаю мотив «Лили Марлен», а слова – что слова? Такие слова для русского не обидны, потому что содержат даже некоторое добродушное любопытство к брату по соцлагерю, смешанное с жалостью, что у русского бедолаги, даже если он еврей, коммунисты и политруки отобрали все, и он теперь вынужден грабить чужих, как тот самый пришелец, что спер «Серебряную Библию» для грядущего изучения по ней готского языка. Время все смывает, как сушу в море, и весь вопрос лишь в том, что есть суша, что есть море, а что – океан…
– У тебя такие счастливые глаза, – посерьезнев, вдруг сказала Анна Вронски.
– А у тебя такие горячие губы, – не остался я в долгу.
– Ты, правда, русский?
– Русский. А ты?
Анна дышала. Я замер. Часы на церковной башне как раз пробили двенадцать. Странные штуки тут со временем, зато с пространством все в порядке.
10.3. Год 1989-й поверг весь мир в изумление. В одночасье, один за одним рухнули, казалось бы, вечные и незыблемые восточноевропейские режимы. Год 1990-й принес новый сюрприз. Среди демократической оппозиции, расшатавшей в этих странах власть коммунистов, стали раскрывать людей, связанных с прежними органами госбезопасности, самыми верными стражами коммунистического порядка. И каких людей! Прозвучал призыв к лицам, сотрудничавшим с ГБ уйти самим со своих постов. Иначе через 15 дней их фамилии будут опубликованы. В Чехословакии называют цифру 140 тысяч агентов на 15 миллионов населения. Каждый сотый чех стукач?
Издержки экономической реформы в Чехословакии. Цены пустились в пляс: подорожало практически всё – от хлеба и мяса до сигарет и пива. Кто это там сказал, что правительство, которое осмелится поднять цены на пиво в этой стране, не удержится у власти?