Насилие.
Сжатая челюсть. Нахмуренный лоб. Напряженные руки, сжимающие меня.
— Продолжай в том же духе, и я заставлю тебя пожалеть об этом. — Его голос — как огонь и сера. — Я разорву эту жалкую тряпку, что ты называешь одеждой, и трахну тебя до слез.
— Ууу, а мне можно присоединиться?
Руна.
Я замираю у него на коленях. Дессин, кажется, не смущен. Ему все равно, кто на нас смотрит.
— Тебе что-то нужно? — спрашивает он ее, не отрывая глаз от меня.
— Многое, — отвечает она. — Но это подождет. Старейшины хотят встретиться с вами.
Другой пещерный проход открывается в собор из камня и тьмы.
Мы с Дессином идем за Руной в паутине неловкого молчания. Это все было напоказ? Он трогал меня и двигался так только для представления? Или доказательство — в его штанах — все, что мне нужно?
Я бросаю взгляд на его загорелое, невозмутимое лицо, пока мы спускаемся в тень и тусклый свет. Нечитаемо. Ни намека на неуверенность или сомнения в том, что произошло.
Ладно.
Я копирую его выражение безразличия. Новая игра? Давай. Он не узнает, как это на меня повлияло. Я надену его маску и заставлю гадать, тронули ли его действия мое сердце.
Осматриваю пещеру, пропахшую плесенью, с железными светильниками, острыми каменными колоннами и рядами сидений, как в церкви. Мы идем за Руной по бесконечному проходу, и впереди виден длинный стол на возвышении. За ним сидят двое стариков и одна старуха, наблюдая за нашим приближением. Высокие черные свечи перед ними отбрасывают медово-золотистый свет на их морщинистые лица.
Я борюсь с желанием посмотреть на Дессина за подтверждением, что мы в безопасности. Он — как одеяло спокойствия. Убежище, в которое я бегу, когда мне страшно.
Мы останавливаемся перед их возвышенным столом. Старейшины сидят как минимум на два фута выше нас.
Старуха — в центре, без плаща, только в черной кружевной водолазке. Ее седые волосы сливаются с бледной кожей, а глаза — не маленькие и черные, а цвета дыма, заполонившего воздух, проникающего в белки. Двое стариков похожи на братьев. Одинаково сонное выражение, орлиные носы, лысые головы. Тот, что справа, барабанит пальцами по столу, будто торопит события, которые еще даже не начались.
— Вот они, — нервно объявляет Руна, выказывая уважение к старшим. — Я нашла их в...
Старуха поднимает свою морщинистую руку.
— Я хочу снова услышать их возраст.
Ее голос совсем не похож на голос старухи. Он — как растопленный шоколад. Низкий и обволакивающий.
— Двадцать три и девятнадцать, — отвечает Дессин.
Женщина смотрит на него с подозрением.
— Вы из внутреннего города.
Это не вопрос, а утверждение.
Дессин кивает.
— Из лечебницы, — говорит старик справа, переставая барабанить пальцами.
Глаза Дессина, холодные и жестокие, впиваются в него, как отравленная стрела.
— Я не думаю, что это ваше дело, — сквозь зубы говорит он.
Старейшины тихо смеются, будто ожидали такого ответа.
— А вы любите друг друга? — спрашивает старуха.
Мы с Дессином замираем.
— Нет, — быстро отвечаю я.
Дессин не шевелится.
— Правда?
— Да, правда.
Я сожалею о том, как неуверенно звучит мой голос. Он дрожит, как хрупкий лист на ветру.
Зачем она это спрашивает? Мы не держимся за руки. Не смотрим друг на друга с обожанием.
Женщина подпирает подбородок кулаком, внимательно изучая нас. Запоминая наши лица.
— У меня есть один вопрос. Ваш ответ определит, те ли вы, за кого мы вас принимаем. Он подтвердит, было ли наше древнее пророчество правдой.
Мы ждем, напряжение в воздухе сгущается, как под водой.
— Помимо смерти Скарлетт, какие воспоминания причиняют вам наибольшую боль?
Ее вопрос — как извержение вулкана внутри меня. Мурашки бегут по моим рукам, словно колония огненных муравьев.
Дессин резко поворачивается ко мне, застыв в шоке.
— Я… — мое дыхание прерывается.
Я хочу спросить, откуда они знают о Скарлетт. Но старуха не моргает. Ей нужен мой ответ, и она ждет его сейчас.
Мои руки сжимаются и разжимаются.
Я знаю ответ, не задумываясь.
— Больнее всего те воспоминания, которые я забыла, — говорю я, и боль, как колючая проволока, сжимает мои слова.
Трое старейшин выпрямляются, переглядываясь с удивлением и пониманием. Старуха поднимается со своего места, смотрит на нас сверху вниз, будто видит впервые.