Я встретила третью личность.
Грейстоуна.
Но Дессин всегда давал мне понять, что их всего двое. Разве возможно, чтобы в одном сознании жили несколько личностей? Теперь у меня еще больше вопросов.
Грейстоун склоняет голову, ожидая, когда я отреагирую на только что сброшенную им бомбу.
— Дессин не говорил мне, что вас больше, — выдыхаю я, отступая назад, пока не упираюсь спиной в деревянную панель дверного проема домика на дереве.
Он облизывает губы, ухмыляясь сверху вниз, будто я — блюдо, которое он давно мечтал попробовать.
— Ну, этот притворщик не из тех, кто любит делиться секретами, верно? — Его акцент изыскан, словно завиток каллиграфии на свежем пергаменте.
Я качаю головой.
Между нами пробегает ветерок, несущий аромат сосны и лаванды. Мне не удается сдержать дрожь.
— Ты боишься меня? — спрашивает он.
Я изучаю его выражение лица, позу, язык тела. На лице Грейстоуна — удовольствие и озорство. Он приподнимает бровь, опускает темные ресницы и носит чувственную усмешку. Уже по этим деталям ясно: он совершенно не похож ни на Кейна, ни на Дессина. Его поза расслаблена и самоуверенна. И, кажется, он любит размахивать двумя пальцами, когда говорит.
Я сглатываю.
— Ну, я тебя не знаю. Должна ли я бояться?
Грейстоун делает шаг назад.
— Если тебя не пугал манипулятивный убийца с дурным характером, то со мной ты будешь в безопасности. — Он смеется, не разжимая губ, и даже звук его смеха отличается от Дессина.
Я киваю про себя. В его словах есть смысл.
— Среди наших личностей нет ни одной, которая могла бы причинить тебе вред. — На его лице мелькает тень серьезности. Меня окутывает облегчение. — А вот насчет того, чтобы раздражать тебя — это уже совсем другой разговор.
Мои щеки расслабляются в улыбке. Ох, в психушке бы устроили праздник, узнав, сколько людей живет у него в голове.
— Сколько тебе лет, Грейстоун? — решаю я начать с вопросов о личностях, которых встречаю. Возможно, они воспринимают себя старше, моложе или выглядят совсем иначе.
— Тридцать один, — протягивает он голосом, похожим на роскошное постельное белье и теплый мед. — Немалый разрыв между нами, а?
Я игнорирую этот намек.
— Сколько всего личностей?
Он закатывает глаза.
— Я не веду подсчетов.
— А что ты учитываешь? — спрашиваю я.
Его темные глаза фокусируются на мне, цепляясь за мой взгляд, как мышеловка. Медленная, леденящая улыбка расползается по его губам.
— Ты уверена, что хочешь услышать ответ? — дразнит он, жадно следя за моими губами.
Я замираю на полуслове. Хочу ли? Да, чем больше я о нем узнаю, тем лучше.
— Сексуальные потребности этого тела. И кто их вызывает. — Его слова обволакивают меня, как полчище ползающих насекомых.
— О… — выдавливаю я. — Почему?
Он на мгновение замолкает, будто сомневается, знаю ли я ответ.
— Разум расщепляется по определенным причинам, связанным с травмой. Уверен, ты уже это поняла.
Так и есть. История о том, почему Дессин раскололся в детстве, рассказала мне достаточно. Но я думала, что такое может произойти лишь однажды. Значит ли это, что каждый раз, переживая травму, он создавал новую личность?
— Тебя раскололи из-за другого вида травмы, — произношу я. Сексуальные потребности. О Боже. Неужели…
— Сексуальное насилие, — отвечает он на вопрос, который я даже не успела до конца сформулировать. Но он невозмутим. Эти два слова слетают с его губ, будто ничего не значат. — Думаю, я отделился, когда телу было лет шесть или семь. Дессину было несложно справляться с тренировками Демехнефа. А вот тридцатилетняя санитарка, навещавшая его по ночам… для этого он создан не был.
Мое сердце падает в пятки, сжимаясь в болезненный узел отчаяния. Его растлили.
Мысль возвращает меня из шока.
— А тебе тридцать один. Ты всегда был в этом возрасте?
— Очень хорошо, — одобрительно кивает он. — Мне всегда было тридцать один. Взрослый мужчина, который получал бы удовольствие от такого внимания.
Меня сейчас вырвет. Желчь подкатывает к горлу, обжигая язык. Сколько же страданий выпало на его долю? Покалывание в глазах предупреждает: я вот-вот потеряю самообладание.
— Лучше не показывай мне сочувствия, — говорит он, делая шаг к моей поникшей фигуре. — У каждой личности есть триггер, заставляющий нас заново переживать травму. Мой — когда я начинаю ненавидеть себя за сексуальное возбуждение.
Я глотаю отчаяние, сжимая кулаки. Хорошо. Значит, нужно злиться. Не дам ему увидеть мои слезы.