— Уже забыла, — отрезаю я. — Мне тоже не понравилось. Лучше делать вид, что этого не было.
Но я хочу, чтобы это повторилось! Разве ты не видишь, Дессин? Воспоминание об этом поедает меня заживо, а он больше не хочет об этом говорить. Что ж, я могу быть такой же холодной, как он. Могу быть язвительной и бесчувственной.
Я поднимаю взгляд и успеваю заметить, как сжимается его челюсть, как напрягается мышца. Его глаза медленно закрываются. Грудь быстро вздымается. Что сейчас говорит Кейн? Или чувствует?
19. Комитет по встрече
Они находят нас мокрыми на мостовой. И не церемонятся.
Будто наша поимка — их личная победа. Личная месть, чтобы заставить нас страдать.
Сначала Дессин играет с ними. Делает вид, что удивлен, застигнут врасплох, будто они сумели подкрасться незаметно. Он даже сопротивляется, вкладывая в удары лишь десятую часть того, на что способен. Но они «берут верх», заковывая его в новые кандалы. Те другие, тяжелее. Массивные, увесистые, из латуни. Цепи охватывают его талию, спускаются к лодыжкам, обвивают шею.
Он не выглядит удивленным их усовершенствованием. Но изображает досадное поражение.
Это легко. Актерство естественно льется с его широких плеч и нахмуренного лба. Все часть плана. Легкий переход власти от Дессина к пятерым охранникам.
Пока один из них не стаскивает мои мокрые брюки, обнажая черное кружевное белье из Ночной Орды.
— Что у нас тут? — смеется стражник, поворачивая меня, чтобы показать друзьям — и Дессину — мою голую задницу. — Он наряжал тебя, как свою шлюху?
Легкие сковывает льдом. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть, как глаза Дессина расширяются, а челюсть напрягается. Его взгляд мечется от моей спины ко мне и обратно.
— Прекратите, — бормочу я, полуприказ, полумольба.
— Твой мальчишка заставил нас выглядеть позорно, сбежав, — говорит стражник, все еще держащий мои брюки, и поворачивается ко мне с хищной ухмылкой. — Как думаешь, как мы должны его наказать?
Остальные смеются. Но Дессин — как исполинское дерево. Неподвижный. Не моргнувший. Божественный, решающий, что сделать с их никчемными судьбами.
— Может, — он дергает белье, щелкая им по коже, — поиграем с тобой при нем? Покажем ублюдку, что ты больше не его собственность?
— Нет, — выдавливаю я. Черт. Ему придется раскрыться раньше времени. Хочу вырваться, но мои запястья в кандалах, как и у него.
Стражник оглядывается на Дессина.
— Что скажешь? Расстроишься, если я поиграю с ее киской?
Паника.
— Нет! — кричу я, дергаясь так сильно, что его руки на миг теряют хватку. Но лишь на миг. Двое бросаются ко мне, удерживая, оставляя Дессина одного.
Ошибка с их стороны.
Я снова смотрю на его безмолвную ярость. Он не движется, но под смуглой кожей бурлит дикая, альфа-энергия. Убийственная частота за холодным взглядом.
Успокойся! Они ничего не сделают. Блефуют!
Но я проваливаюсь в бездну страха, когда холодная ладонь хватает самое чувствительное место, прикрытое бельем. И он смотрит на Дессина, проводя пальцами по кружеву.
— Думаешь, я могу довести ее пальцами, Пациент Тринадцать? — дразнит он, зажимая клитор через ткань. Я морщусь, отворачиваясь. — Или достать член, чтобы кончить в нее?
Всё. Конец. Жду, когда Дессин взорвется.
— Руки прочь от нее! — властный голос гремит в ночи, отражаясь от мостовой. Знакомый. Суровый, с возрастом.
Лязг дверцы кареты заставляет их отпустить меня и натянуть брюки.
Я оборачиваюсь.
Под светом фонаря — невысокая фигура. Темная кожа, седые волосы, полосатый костюм, трость в правой руке.
Лионесс. Член совета, чей голос решил судьбу Дессина.
Он осматривает стражников.
— Что бы произошло, не явись я вовремя? — хрипло спрашивает он. Молчание. — Везите их к Изумрудному озеру, — рявкает он. — С вами пятерыми разберусь позже.
Я замечаю, как Дессин уже освободился от кандалов, пока нас грузят в карету. Несмотря на пережитый ужас, хочется смеяться. Он уже нашел способ обойти их «улучшенную» защиту.
Нас гонят по залу тюремного крыла, как заблудший скот.
Я не думала, как это на меня подействует — снова быть здесь, идти по клетчатому полу, слышать стоны сквозь толстые стены.
Все тело дрожит. Как иначе?
Это место — эта тюрьма — пугало даже когда я проводила процедуры. Теперь я стану их жертвой. Буду терпеть издевательства, молчать, пока не выведаем нужное у Иуды.
Хотя бы это. Если я все еще могу с ним говорить, это не затянется, да?