- Ты должна была запомнить правило, – каждое слово как стук молотка, вбивающего гвоздь в крышку моего гроба, – твое удовольствие принадлежит мне! К тому же ты опоздала! Видимо, я слишком с тобой мягок.
Намотав на кулак мои волосы, он протащил меня по коридору в комнату и швырнул на пол. Боясь поднять на него глаза, я тихонько подвывала от ужаса, скорчившись на полу. Опять была четырнадцатилетней девчонкой, только что застуканной отцом за мастурбацией. Ладони заныли от хлестких ударов отцовской линейки. Нестерпимо хотелось ползти и молить о пощаде. Но в памяти всплыло лицо отца, перекошенное от ярости. Когда я скулила и плакала, он только больше злился.
Я резко выдохнула через зубы, справившись с истерикой. Встала на колени. Глаза в пол. Зубы сжаты. Руки за спиной. Я была готова принять любое наказание.
Исповедник стоял прямо передо мной. Я не видела его лица. Но слышала, как он несколько раз глубоко вдохнул, как на занятиях йогой.
- Ты заслужила наказание, - ледяной голос, но гнева больше нет. – Назови число от трех до семи.
- Семь, монсеньор, - спокойно ответила я, понимая, о чем идет речь.
- Ты слишком сурова к себе, - лед в голосе стал на градус теплее. – Достаточно пяти.
- Встань!
Послушалась. Противно дрожали колени. Но я стиснула зубы еще сильнее, не давая им стучать.
- Вытяни руки вперед. Ладонями вверх.
Мой худший кошмар воплощался наяву. Стало по-настоящему страшно. Словно Исповедник побывал у меня в голове. Благоговейный ужас охватил все мое существо, ноги подгибались, но я из последних сил цеплялась за остатки мужества и хотела принять свое наказание достойно.
- Посмотри мне в глаза.
Боже праведный! Меня словно окатило ледяным душем. Но на самом дне его золотисто-карего глаза светилось что-то, что придало мне сил. «Ты умница, Виктория… Кто-нибудь говорил тебе: «Я тобой горжусь?»
- Считай, Виктория!
Свист гибкого стека - и обжигающая боль вышибла слезы из моих глаз. Я сильнее сжала зубы, но взгляда не отвела.
- Один, - больше всего похоже на шипение.
- Громче, считай громче!
Снова удар. Белый всполох боли. Как же больно!
- Два! - выкрикнула и почувствовала облегчение.
Третий удар - и мне показалось, что на ладонях лопнула кожа.
- Три! – то ли крик, то ли хрипение.
Четвертый заставил меня дернуться, как от удара током.
- Четыре! – это уже вой раненого зверя.
Последний был самым ужасным. Может, потому, что был последним.
- Пять! – прохрипела я, сдерживая рыдания из последних сил.
Я не отвела глаз, не разрыдалась, не молила о пощаде.
Исповедник молчал. Я так ждала слов похвалы. Ради них я выдержала эту муку. А он молчал.
Безразлично отвернулся. Отошел к комоду. Выдвинул ящик. Достал что-то.
Я все также стояла, вытянув дрожащие от напряжения и пульсирующие от боли ладони.
Он подошел ко мне вплотную, взял в руки одну, жестом приказав опустить другую. Легко, едва касаясь, провел пальцами по горящей коже, втирая мазь. Повторил то же с другой.
Пристально посмотрел мне в глаза. Бесстрастный, ледяной. Неумолимый. Слезы рвались изнутри, заставляя губы дрожать, во рту было горько и отчаянно щипало в носу. И вдруг он улыбнулся.
- А ты гордая, – то ли похвала, то ли осуждение. – Но это не все твое наказание. На колени! Руки за спину!
Опять обжигающий лед.
На запястьях защелкнулись наручники.
- Посмотри на меня.
Подняла глаза, сморгнув пелену так и не пролившихся слез.
Жесткие пальцы сжали подбородок.
- О чем ты вспоминала, когда ласкала себя, Виктория? Отвечай! – бесстрастный голос, ни тени насмешки. И никаких шансов, что я смогу не ответить.
Меня захлестнул жаркой волной стыд.
- Вас, монсеньор, - прошептала я, опуская глаза, не в силах смотреть ему в лицо.
- Точнее! И я не разрешал отвести взгляда!
Веселые смешинки в золотистой глубине… ледяной холод серой стали…
- Во рту, - сама не поверила, что сказала это.
Едва заметная улыбка тронула строго сжатые губы.
- Ты вчера произнесла слово «служить», не понимая его истинного значения. Сегодня я покажу тебе, что это значит. А наказание твое будет состоять в том, что освобождения ты не получишь. Если посмеешь кончить без разрешения – будешь наказана. Жестоко.
Я нервно сглотнула. Как я могу этим управлять?!
- А теперь служи мне, Виктория! Так, как и хотела! - сквозь лед приказа – то ли насмешка, то ли предвкушение.
И я служила. Всем своим телом. Повинуясь ему радостно и беспрекословно.
На коленях с открытым ртом, направляемая его руками, то нежными, то жесткими, то ласкающими, то дарующими сладкую боль, его властным голосом, иногда прерывистым и похожим на рычание, когда он, взяв в кулак мои волосы, изливался в мое горло, распростертая под ним на кровати, с прикованными к изголовью руками.
Впервые с того дня, когда меня лишили девственности, во мне был мужчина. Он не был осторожен или нежен, скорее груб. Но я приняла его с благоговением. Он имел право на всё. Мой повелитель, мой Исповедник. Мой Бог.
Мое тело пело в его руках, как хорошо настроенный инструмент в руках музыканта, но за полшага до освобождения он оставлял меня жаждущую и истекающую от желания.
Когда силы покинули меня, он освободил мои руки, мягко растер запястья, внимательно осмотрев их. Укрыл одеялом.
- Можешь поспать, Виктория. Надеюсь, ты усвоила урок? Я могу оставить твои руки свободными? Ответь!
Я слышала его голос как сквозь толщу воды, глаза закрывались сами собой.
- Да, монсеньор.
Очнулась я от ощущения его ладоней на своем животе. Меня мягко, но бесцеремонно перевернули, словно куклу.
- Синяков нет, - казалось, он говорил сам с собой.
Прохладная ладонь провела по спине и остановилась в верхней части, слегка нажав. Вторая проникла под живот и приподняла бедра, которые через секунду легли на небольшую подушку. Снова мой зад оказался бесстыдно выпяченным вверх.
- Руки над головой! - тихо, но не оставляя сомнений, приказал он.
Шелк нежно скользнул по запястьям - он привязал мои руки широким шарфом к изголовью кровати.
Пряный, мускусный запах наполнил воздух. На плечи легко легли его ладони, ставшие теплыми и скользкими. Они гладили, массировали, разминали. Я уплывала на мягких волнах блаженства, разливающегося по моему телу. Волшебные руки спускались все ниже; на поясницу пролилось теплое ароматное масло. Застонав, я почувствовала, что на грани. Но тут же вспомнила приказ…
- Монсеньор… - прошептала я.
- Я знаю, Виктория, - он так спокоен. Как он может быть спокоен?
Скользя по моим ягодицами, сжимая их, пальцы словно невзначай скользнули между ними и покружили вокруг узкого входа. Я дернулась, сердце заколотилось от животного ужаса.
- Нет! - вскрикнула я.
Но он не остановился, проникнув внутрь одним пальцем. Добавил еще один.
Дура… я забыла… Остановить это может только стоп-слово! Но оно примерзло к моему небу.
Пальцы скользнули ниже, и я выдохнула, чтобы в следующее мгновение задрожать, когда они нашли набухший клитор.
Опять я таяла от мучительной сладости, жгучей и сводящей с ума. И в тот момент, когда я не могла больше сдерживать рвущиеся наружу потоки обжигающей лавы, он шепнул мне на ухо:
- Теперь можно.
Это было извержением вулкана. Но в тот момент, когда меня накрыло, он скользнул в мой зад, разорвав резкой болью. И замер…
У меня вырвался дикий, нечеловеческий крик.
- Тшш, - ласковый шепот, и пальцы вновь кружат на клиторе, таком чувствительном, что меня бьет током от легчайшего прикосновения. Боль так тесно сплетена с удовольствием, что я уже не понимаю разницы. Он снова двинулся, осторожно, медленно. Слезы текут по щекам, пропитывают подушку. Вперед… назад… опять вперед… снова назад... И теплая волна заново уносит к небесам, стирает боль. Я умираю и кричу… умираю… кричу… и опять умираю…