Наилучшим примером такого использования времени для достижения мастерства служит Марсель Пруст, чей великий роман «В поисках утраченного времени» повествует как раз об этом. Французское слово perdu, переведенное, как «утраченное», имеет и другое значение — «потерянное, истраченное впустую». Сам Пруст и многие из тех, кто знал его молодым человеком, едва ли могли поверить, что именно он сумеет стать мастером, потому что на первый взгляд впустую расточал бесценное время. Казалось, этот повеса ничем всерьез не занят, только читает, прогуливается, пишет нескончаемые письма, развлекается на балах, спит с утра до вечера да публикует поверхностные заметки в светской хронике. Взявшись наконец за переводы Рёскина, Пруст и здесь, как казалось, занимался необязательными делами: например, посещал описанные у Рёскина места — никакому другому переводчику такое бы и в голову не пришло!
Писатель и сам постоянно винил себя в том, что столько времени впустую растратил в молодости и потому сумел достичь лишь немногого. Но эти его сетования нельзя принимать всерьез, ведь дело обстояло не совсем так. Пруст никогда не сдавался и не бросал задуманного. Несмотря на физическую слабость, хрупкое здоровье, приступы депрессии, он не оставлял стараний и неуклонно расширял горизонты своих познаний. Он без устали и неотступно шел к цели. Даже минуты слабости и сомнений служили ему толчком для движения вперед, напоминая о том, как мало осталось впереди. Пруста отличало глубокое осознание предназначения, главной цели, оправдывающей все его странности, цели, которую он был призван исполнить, написав свою эпопею.
Двадцать последних лет жизни Пруста качественно отличались от двадцати лет жизни заурядного человека, и отличие это — в интенсивности его внимания ко всему. Он не просто читал книжки, а детально анализировал их, дотошно, «по косточкам», разбирал и извлекал важные уроки, применимые к его жизни.
Прочитанное откладывалось в его памяти, плюс ко всему, обогащая ее разными стилями письма, способными сделать ярче его собственный. Марсель не просто вращался в свете — изучив людей до тонкости, он видел все их тайные побуждения. Он не копался в себе, но так глубоко проникал на разные уровни сознания, которые обнаруживал в своей душе, что испытывал озарения, объясняющие механизмы памяти и предвосхитившие некоторые открытия в нейропсихологии. Он не просто переводил, а стремился проникнуть в сознание самого Рёскина, познать и перенять его образ мыслей. Мало того, Пруста не ослабила даже смерть матери, он и эту ситуацию использовал для усиления развития. С ее уходом он в отчаянии стал писать для самого себя, а в результате нашел выразительные средства для того, чтобы описать взаимные чувства в книге, над которой работал. Позднее он уподоблял свои переживания семенам, а работу над романом — труду садовника, который заботится и ухаживает за растениями, пустившими корни много лет назад.
Благодаря своим усилиям Пруст из подмастерья вырос в зрелого писателя и переводчика, а потом и умелого романиста, точно знавшего, о чем ему писать, как должен звучать голос рассказчика и как ему приступить к своему предмету.
После того как Пруст приступил к работе над романом, с ним произошло третье преображение. Воспоминания и мысли хлынули потоком. Книга росла, расширялась, но писатель не терял контроля, внутренним чутьем постигая, какой она станет и как отдельные кусочки мозаики лягут в общий узор. Необъятная эпопея жила и дышала в его сознании. Он, в свою очередь, жил в каждом из персонажей и во всем срезе французского общества, о котором писал.