Это могло обречь нас как биологический вид на гибель, если бы не могучая компенсация — сила развивающегося человеческого мозга. Годами охотясь на животных определенных видов и изучая природу вокруг себя, наши предки постигали окружающий мир во всей его сложности. Изучая особенности поведения животных, они могли предвидеть, где может напасть хищник, и чувствовали, где таится добыча. Они так подробно исследовали те места, где жили и охотились, что одолевали расстояния быстро и безопасно, не раздумывая и не вычисляя. Другими словами, у наших предков постепенно вырабатывалась примитивная форма интуиции. Длительный опыт и практика частично компенсировали утраченную стремительность инстинктов, и на смену инстинктивной реакции пришла реакция интуитивная. Уже на этом уровне развития интуиция заметно превосходила инстинкты; поскольку она не была напрямую привязана к определенным ситуациям или стимулам, ее можно было применять в гораздо более широком спектре обстоятельств.
Мозг наших предков еще не был обременен информацией, которая придет с развитием языка и непростыми условиями жизни в больших группах. Находясь в непосредственной и тесной связи с окружающим миром, древние люди развивали чувство интуиции в кратчайшие сроки. А вот для нас, живущих в неизмеримо более сложных обстоятельствах, этот процесс может занять от пятнадцати до двадцати лет.
И все же наша интуиция — интуиция высшего порядка — напрямую соотносится с той примитивной версией.
Интуиция, будь то примитивная или высшая, тесно связана с памятью. Любая информация, которую мы усваиваем, сохраняется в нервных связях нашего мозга. Устойчивость и долговечность этих связей зависит от количества повторов, от яркости впечатления и от концентрации нашего внимания. Если мы вполуха слушаем учителя на уроке иностранного языка, материал вряд ли будет усвоен. Если же мы попадем в страну, где говорят на этом языке, если те же слова повторяются в определенных ситуациях, все меняется. Мы становимся внимательными, сосредоточенными, и след в памяти будет гораздо прочнее.
Согласно модели, разработанной психологом Кеннетом Бауэрсом, всякий раз, когда мы сталкиваемся с проблемой — надо узнать кого-либо, надо вспомнить слово или фразу, — мнемонические связи в мозге активизируются, и ответ на вопрос направляется по определенным путям. Все это происходит на подсознательном уровне. Если определенная связь активирована в достаточной степени, мы вспоминаем имя человека или подходящую к случаю фразу. Таковы простейшие формы интуиции, и подобные озарения приходят к нам в повседневной жизни постоянно. Но едва ли кто-то сумеет поэтапно воссоздать ход рассуждений, позволивших нам припомнить забытое имя.
У людей, которые годами изучают какой-то предмет или занимаются изысканиями в некой области, развивается такое множество мнемонических связей и путей, что их мозг, находясь в непрерывном поиске, выбирает соединения между различными блоками информации. Сталкиваясь со сложной проблемой, мозг ускоряет процесс поиска, ведя его в сотнях направлений на уровне подсознания, подбирая сочетание, в котором может быть скрыт правильный ответ. Когда активными становятся все возможные связи, идеи и решения появляются во множестве, словно искры. Те, что оказываются потенциально интересными, заслуживающими рассмотрения, задерживаются в памяти для дальнейшей, уже сознательной обработки. Человек не тратит время на то, чтобы рассуждать логически, приходя к ответу постепенно, шаг за шагом, — вместо этого происходит другое: готовый ответ появляется на уровне сознания, производя впечатление внезапной вспышки.
Огромнейшее число связей, объединяющих в памяти воспоминания и впечатления, позволяет мозгу мастера, исследуя их, достигать широчайшего охвата, по объему и глубине сопоставимого с реальным миром, и создавать при этом ощущение жизненной силы.
Шахматист Бобби Фишер многократно оказывался в сложных игровых ситуациях; он наблюдал разные реакции и ходы своих противников, и все это закреплялось в его памяти в виде мощных связей. Он усвоил и запомнил громадное множество вариантов. На каком-то этапе все эти связи приобрели свойство мгновенно соединяться, давая Фишеру чувство прозрения, ощущения, что он
видит игру в целом. Отныне Фишер видел не просто ходы шахматных фигур, а припоминал длинные последовательности, большие фрагменты партий, которые представлялись ему некими линиями силы на доске, которая воспринималась как единое целое. С таким чувством игры он заманивал противников в ловушку, прежде чем те успевали осознать происходящее, и приканчивал их быстро и безошибочно, подобно аммофиле, наносящей свой парализующий удар.