– Александр Дмитриевич, – ответил Саша.
– И где он сейчас?
– На острове.
– На каком острове?
– На необитаемом. В Северном море. Мы сейчас туда плывем.
Олег смотрел куда-то – не на друзей, не на Сашу, не на Капитана – пока перерабатывал внутри толстый комок воздуха. А потом объявил:
– Мы с вами.
– Куда – с нами?
– На остров. Александр Дмитриевич – это мой дядя. Он пропал, мы его с прошлого лета не можем найти.
Глава третья
Поезд ровно и уверенно ехал, отдаляясь от точки, где каждый день был прожит по-новому, каждый день длился ровно столько, сколько ему было положено по астрономическим законам, и имел значение. Каждый из трех, которые были маяком в море будней. В которые они праздновали день рождения Даши.
Маяки были и другие, черные, нависающие над черной водой. Но они отдалялись так же быстро, и чувство было тем же, только перевернутым. Чувство, что уходит в забытье что-то важное и теперь опять остается просто спокойное море и никаких ориентиров.
Вот так страшно быстро проплыли мимо шесть месяцев. Олег и не представил бы раньше, что его отец будет сидеть в тюрьме, а он поедет с девушкой в Германию праздновать ее день рождения. А теперь это казалось только человеческим. Жизнь остается жизнью.
Под музыку поезд ехал веселее. В тишине была совсем тоска. А так смотришь в окно – видно только далекие ледышки-миры в вакууме, и, хоть сейчас август, за пределами поезда будто бы абсолютный ноль – и кажется, что поезд танцует, и что можно просто любить мир, каким он есть, даже если в нем нет смысла.
Тем более, Олег слушал немецкую группу, тяжелую и ироничную. Под такую весело рисовать в голове кровожадные картины.
Он представлял, как в других купе люди тоже смотрят на звезды и думают о чем-то своем, и любят в этом мире что-то свое. Что у каждого есть о чем задуматься, когда он остается один. И что папа тоже, когда ездил на поездах, вот так смотрел в окно. И бабушка, и Даша так делают. И эти люди и их мечты – все, что ему нужно охранять.
И его главный враг, должно быть, тоже иногда задумывается о жизни. Только он не ездит на поездах, с другими людьми – он ездит один на машине. И может что-нибудь такое случиться, что пострадает только он. От этого мир станет чище – таким, в котором хочется жить.
Но хоть Олег и возвращался уже в будни, к своим проблемам, пока ему еще предстояло несколько часов ехать в поезде, в вакууме, и можно было слушать музыку, смотреть на спящую Дашу, вспоминать, как они катались на американских горках, завтракали и грелись в кофейне после ночной прогулки на байдарках, и как он браво общался с немцами на своем немецком продвинутого уровня. И вспоминать мюзикл о рассветах и сердцах, любящих и разбитых, но все равно любящих; мюзикл, в котором играли его подруги – на еще каком продвинутом, мировом уровне.
А еще можно было выйти в тамбур и покурить. Даже нужно – ведь это неотъемлемая часть романтики поезда.
Олег чувствовал, что рядом много таких, как он сам, кому не спится, но проходя мимо других купе, никого не увидел и не услышал. И только в тамбуре натолкнулся на одну такую путешественницу.
Она не курила, просто смотрела в окно, сложив руки и чуть склонив голову. В тускло-золотистом свете она казалась просто темным силуэтом. Обернулась, как он вошел, но потом сразу отвела взгляд. Ровесница Олега и Даши, может, немного старше.
Олегу было неловко так стоять в молчании. Тем более, если она немка, то тема для разговора уже есть.
– Sprechen Sie deutsch?
Он еще с тех пор, как начал учить немецкий, мечтал начать так с кем-то разговор. В Германии это было бы странно, а тут ситуация как раз располагала.
Немка развернулась с нему:
– Nein.
Олег даже не ожидал такой приветливой улыбки, потревожив ее уединение. Он увидел, какая она красивая, искренняя и естественная. Только есть в ней тайна, которую разглядеть в этом скудном освещении не получалось.
Девушка представилась Гретой. Олег предложил ей закурить, но она отказалась. А ему разрешила.
Она ехала к родителям в Мюнхен. Улыбнулась на признание Олега, что немецкий – его любимый язык, и сказала, что очень редко такое слышит.
– Ты работаешь или учишься? – Олег вел беседу дальше.
– Работаю.
– А кем?
– Я полицейский.
Если бы эта сцена происходила еще полгода назад, Олег бы развеселился, удивился, пошутил. Наверное, Грета такой реакции и ждала, и остановившийся взгляд и молчание ее озадачили. Но Олег быстро вышел из ступора. Уж кто-кто, а немецкая полиция к его делу отношения не имеет. Только подумал: какая ирония.