Олег усмехнулся про себя: только что думал об убийствах, а сейчас о способах тайного подбрасывания подарков. Захотелось даже поделиться этим с Гретой. И где-то далеко пролетела мысль, что судье тоже можно было бы что-то подбросить.
Он, казалось, быстро забыл о Грете, но теперь прислушался к себе и понял, что послевкусие от разговора с ней не уходило. И осталось так глубоко, что еще, наверное, долго не забудется и не уйдет. Как будто она изменила его на какую-то элементарную частицу.
Олег не посвящал Дашу в историю с папой. Никакое преступление не казалось морально настолько тяжелым и противоестественным, как пересечение этих двух линий: Даши и судьи. Но история составляла уже такую большую часть его личности, что скрывать это становилось тяжело и даже совестно. И Олег засомневался: он оберегает Дашу или просто трусит?
Сейчас они в купе были вдвоем. Он мог рассказать о ночной встрече и так начать разговор. Встреча уже начинала обретать свойства и очертания сна.
Но они ехали молча. Даша грызла яблоко и отвечала на сообщения, Олег смотрел в окно. Он обнаружил, что утренняя свежесть и безмятежность не располагают так к откровенным разговорам, как холодная звездная ночь. Да и тяжелые мысли ушли вместе с ночью и полицейским, которая спасала людей. Только теперь, оставшись один (в мыслях), он все же вернулся к тому приспанному воспоминанию.
Больше случаев для откровенной беседы в тот день, конечно, не представилось. В самолете Даша сказала, что не выспалась, надела повязку и откинулась на сиденье. А в аэропорту ее встретил папа. Перед тем, как передать ему, Олег еще долго и крепко ее обнимал.
– Напиши мне, когда доедешь, хорошо?
Она, может, и не напишет сразу – замотается, забудет. Но потом, когда обнаружит в сумке все гостинцы, точно напишет. Или даже позвонит.
Несмотря на восторг от подготовленного сюрприза, теперь солнце, что уже было в зените, вызывало в Олеге тоску, как от потери. Маяк уменьшался, ускользал, контуры размывались в тумане.
Попрощавшись с Дашей, он сразу позвонил бабушке. В ее голосе была такая радость, от которой щемило сердце, а вместе с ней – жуткое, разъедающее предчувствие.
Олегу передавались ее тревоги – со стороны странные, но при том, что ее сын уже полгода сидит в тюрьме, весьма понятные. Олег иногда замечал, как она зависает в пространстве, чаще всего на кухне, и закрывает глаза на несколько секунд. А однажды бабушка ему призналась, что, когда просыпается, чуть не задыхается от ужаса, паникует – ей кажется, что кто-то из близких за ночь мог умереть, и нужно немедленно увидеть, услышать какое-то доказательство, что они еще есть, что ничего не случилось.
Вот это был один из страхов, которые передались Олегу – может, не в такой мере, но даже сейчас, подходя к дому, при том, что полчаса назад он слышал бабушку, здоровую и радостную, чувство тревоги внутри окутало, как слизью, все внутренние органы. А когда он вошел в квартиру, а бабушка его не встретила, к горлу даже подступила тошнота. Он тихо, медленно, осторожно прокрался к ее комнате и услышал, что она молится.
Теперь он был уверен, что что-то случилось, но не решался ее прервать. Она каждый день молится. Да и голос спокойный.
Но тревога не всегда уходит, если ее успокаивать резонными доводами; а Даша так и не написала, что приехала, и на его сообщение не ответила. Реакцию на подарки он еще подождет, но о том, что они доехали, он должен-то знать!
– Ты чего? Конечно, доехала. Я же с папой ехала.
– Все нормально у вас?
– Да что может быть ненормально?
– Просто хотел убедиться. Рад, что все хорошо. А сумку ты еще не разбирала?
– Слушай, я только приехала, давай потом?
– Хорошо, пиши.
Теперь он злился на себя, что названивал. Как можно было все очарование четырехдневной поездки убить за десять секунд?
Зато бабушка его услышала и вышла из комнаты – улыбчивая, светлая, но… виноватая. Они обнялись. Если спросить у нее, все ли нормально, она не будет злиться. А что-то не так. Она не так дышит, смотрит.
– Бабушка, все нормально?
Она отвернулась. Нет… Ничто не вызывало у него такой ноющей боли, такого состояния беспомощности, как ее слезы – тихие, как вода, в розовых, незащищенных уголках глаз. Ничего нет безысходней для его души.