– Мама меня поддерживает, – сразу вступилась Мадлен. – И папа. Они оба интересуются и вникают.
– Да я понимаю, – Этер засмеялась. – А запала тебе и так хватает.
Было начало одиннадцатого, когда они подъехали к дому. Мадлен всерьез хотела пригласить Этер в гости, сказать, что у них тоже есть кот, и еще две собаки, но Этер смеялась и все превращала в шутку.
Следующее занятие – в понедельник, с Фантин, а с Этер – только через неделю. Но в любом случае Мадлен даже завтра будет кататься с ней.
В доме Мадлен еще чувствовала на себе сияние и прохладу улиц. Хотелось просто с порога крикнуть, что она, возможно, поедет на Трофе де Франс. Но хвастаться – и так не лучшее качество, а хвастаться тем, чего у тебя еще даже нет – уж тем более не для спортсменки.
Мама, конечно, что-то заметит по ней, но вряд ли догадается про Трофе де Франс, это слишком узкоспециализированная причина и, к тому же, не главная. Но о главной она точно не догадается. Не подумает, что можно быть счастливой просто потому, что Этер подвезла тебя домой.
Но мама не заметила ничего. Обычно она встречала ее бодрая, улыбчивая, говорила, что на ужин, и сокрушалась, что Мадлен, наверное, очень устала. А тут была озабочена, хмурилась и не смотрела долго в глаза. А еще в квартире пахло лекарствами. Но такое часто бывает, это сердечные капли, их бабушка принимает.
Мама спросила, конечно, как дела, сказала, что на ужин, и даже улыбнулась потом.
– Поешь сама, хорошо? Я буду с бабушкой, она приболела немного.
– А что случилось?
– Все в порядке, не переживай, солнышко, – она улыбалась уже так тепло, как и раньше, и Мадлен поверила.
Мадлен хотела пойти к маме с бабушкой, но мама сказала, что бабушке лучше отдохнуть. Так что она пошла на кухню и ела там с мыслями об Этер, соревнованиях и Ире.
Когда она уже шла спать, дверь в комнату бабушки не была плотно закрыта. Там светился ночник. Мадлен вспомнила оливковое покрывало из блестящей ткани, достающее до пола, которое в таком свете казалось позолоченным. Бабушка представилась сидящей на расстеленной постели, распускающей седые тонкие волосы, завитые и примятые; в ночной рубашке. Мадлен хотела постучать и заглянуть, но запах лекарств, не присущий обычно такой сцене, испугал ее. Да и, может, бабушка уснула.
Бабушка ее почти каждый раз, когда они разговаривали, спрашивала о фигурном катании – как прошли занятия, чему она научилась, как дела у Кассии и Лилит. Но она никогда не вникала в это по-настоящему, как мама, и об одних и тех же вещах спрашивала снова и снова, как будто пропускала все, что говорит Мадлен, мимо ушей. На День рождения она подарила ей платье, но для катания оно не подходило и длина была какая-то непонятная – едва открывало лодыжки. Мама тогда ее даже ругала за то, что она ни с кем не посоветовалась.
Мадлен решила не беспокоить бабушку, но среди ночи несколько раз просыпалась, подходила к ее комнате, где уже не горел ночник, и прислушивалась. Бабушка похрапывала.
Когда Мадлен проснулась уже утром, в доме было так тихо, что она на какое-то время поверила, будто случилось что-то страшное. Не могла дышать и двигаться, только слушала тишину. А потом расслышала голоса мамы и папы на кухне – они были спокойные и будничные – и поняла: все в порядке. И улыбнулась. Ей предстоял интересный день.
Кассия и Лилит на каток не пришли. Мадлен хотела им написать, но увлеклась спором с Ирой.
– Я сегодня утром говорила с папой, и он сказал, что в любом спорте самое главное – смелость и раскованность. А все неудачи – от неуверенности в себе.
– Ты говорила с папой обо мне?
– Не о тебе. О фигурном катании в принципе.
– А, ну да, я-то совершенно случайно оказалась к нему причастна.
В субботу на катке было много людей, и в основном любителей. Если точнее и без ложной скромности, конкретно на этом сеансе Мадлен с Ирой были самыми почитаемыми профессионалами. Некоторые их откровенно боялись, особенно Мадлен, которая в порывах вдохновения каталась по непредсказуемым траекториям. Местный инструктор даже сделал ей замечание. Правда, любые замечания, которые Мадлен слышала в свой адрес – и не только в катании – были замечаниями только по содержанию, а произносили их очень по-доброму. Разве только за исключением Фантин.
– По-моему, нет разницы, делаешь ты что-то уверенно или неуверенно, если ты это делаешь плохо.
– Так а ты не делай плохо. Ты хорошо делай.
Мадлен учила ее кататься – не так технике, как красоте. А потом, по истечению двух сеансов, оценивала. Только строго и грамотно, а не с таким обывательским восторгом, как те две женщины, перебирающие руками бортик, которые как будто никогда в жизни фигуристов не видели.