Ира никаких слов, напрямую связанных со смертью, не произнесла.
– А я не всегда с таким настроем шла домой. Когда бабушка была жива, у меня было место, куда хотелось идти.
Нельзя сказать, что это облегчило задачу Мадлен. Хотя, впрочем, никто не ставил ей никаких задач. И она не говорила, только слушала.
– Когда она болела, я все время была с ней, даже в школу не ходила. Мама меня ругала за это, но ей было бы сложнее не ходить на работу, так что…
Она еще раз замолчала, надолго. Мадлен думала, она уже ничего не скажет. И отчаянно пыталась найти, что бы сказать самой. У нее были идеи, как перевести разговор на более легкую тему: можно заговорить о коньках, или об официантке, или об индивидуальных занятиях, или о том, что ей на понедельник делать проект по литературе в школу… Но не получалось заставить эти слова выскочить. И хорошо, потому что Ира все-таки продолжила:
– Я помню это чувство, когда я уже знала, что ее нет, а у меня в телефоне остался ее номер. И я смотрю на него и думаю, что можно было бы позвонить… что если бы я не знала, что ее нет, то позвонила бы. И ждала бы, что она возьмет трубку.
Мадлен уже чуть было не сказала, что ее бабушка сейчас тоже болеет. Это было бы самое неуместное из всего.
– И… как ты? – спросила она неуклюже.
Ира пожала плечами.
– Нормально. Меня утешает, что я тоже когда-нибудь умру.
– Тебе можно только саму себя утешать. Других лучше не надо, – попыталась пошутить Мадлен.
Ира все-таки улыбнулась.
В воскресенье они кататься не ходили из-за того самого проекта по литературе и других школьных – то есть, наоборот, домашних, конечно, – заданий. А еще родители Мадлен уехали на весь день, и она не рискнула оставить бабушку дома одну.
Ире она так и не сказала о том, что бабушка болеет. Но сказала Лилит, когда они переписывались. Они учились в одной школе и проект по литературе делали вместе. Лилит заверила, что все будет хорошо.
– А о чем этот ваш проект? – спросила бабушка.
В тот вечер ей стало лучше, и она решила испечь пирожные. Приготовление сладкого у бабушки почему-то неизменно ассоциировалось с творогом или сметаной, так что оно у нее получалось жирным и с кисловатым привкусом. Она добавляла туда курагу, чернослив и изюм. Как будто других начинок и не придумали.
При этом бабушка так обижалась, когда Мадлен отказывалась есть ее десерты, как будто из них двоих ребенком была она.
– Бабушка, мне нельзя это есть. Нам Фантин не разрешает.
– А я ей не скажу, – невозмутимо парировала бабушка, подставляя ей тарелку с большим куском. – Так что у вас за проект?
– Бабушка, я не буду это! – Мадлен сдержалась, чтобы не отодвинуть тарелку резко, со звоном.
Если бабушка не может понять элементарных вещей, как просто то, что ее внучке не нравится творог и сметана, то как она поймет их творческое задание по литературе? Сама виновата, не нужно было на кухню приходить с книгой.
Ее бабушка была противоположностью Фантин. Они соотносились, как ангел и демон. Бабушка смотрела с добротой, говорила мягко. В ее голосе была любовь. И в ее взгляде и в улыбке. И в мягком свитере, в котором приятно обниматься, и в трогательно чистом переднике. И в том, как она двигалась, медленно, с чувством. Казалось бы, преступление злиться на нее. Но когда она была рядом, жизнь начинала течь так медленно. Чтобы о чем-то ей рассказать, приходилось объяснять уже понятные вещи. И еще Мадлен смущало, когда бабушка так пристально смотрела на нее, и она отодвигалась, часто сама того не замечая. Сейчас вдруг задумалась: а если со стороны все видно?..
Мадлен вспомнила, что говорила о своей бабушке Ира. «Я все время была с ней…» Может, ей просто было с ней проще?
– У тебя уже не болит голова?
Нельзя сказать, чтобы это прозвучало нежно, как будто спросила заботливая внучка. Скорее, даже сварливо. Как месть заботой за заботу.
– Нет, моя дорогая, спасибо, – бабушка сама отодвинулась от нее и стала интеллигентно, сосредоточенно попивать чай. Тоже без пирожного.
– А ты почему не ешь? Хочешь на мне проверить сначала?
Бабушка, все так же уделяя все свое внимание чашке, подула на нее, аккуратно дозируя воздух.
– Ну я возьму маленький кусочек, хорошо?
Мадлен старалась не улыбнуться, чтобы тоже сохранить гордость. К тому, чтобы отрезать маленький кусочек, она подошла, как к ритуалу – проводила его так долго, чтобы за это время отношения с бабушкой успели сами собой наладиться.