Он сжал кулак. Тощий, слабый кулак с выступающими костяшками.
Горн будет работать. Я сделаю оружие. Я сделаю броню. Я соберу всё, что даёт этот лес, и поверну его силу против него.
Интерфейс мигнул в углу зрения. Маленький молот. Тёплый, как наковальня в кузнице.
Эрик встал и пошёл спать. Завтра будет длинный день.
Глава 4. Первое железо
Утро третьего дня.
Эрик стоял у горна. Раннее утро, серый свет из окошка под крышей. В кузнице было холодно — каменные стены не держали тепло, а ночью температура опустилась настолько, что на ведре с водой появилась тонкая корочка льда. Эрик дышал, и пар вился изо рта.
Сол стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. В руках — охапка хвороста, сухого, трескучего. Мальчишка был бледным от холода, но глаза блестели — он понимал, что сейчас произойдёт что-то важное. За три месяца, пока Эрик лежал в бреду, кузница была мёртвой. Тёмной, холодной, молчаливой. Сейчас она должна ожить.
Дед Хорт стоял у стены, привалившись плечом, скрестив узловатые руки на груди. Жевал соломинку. Молчал. Наблюдал.
Эрик осмотрел горн в последний раз. Трещина замазана глиной — высохшей, затвердевшей, светло-рыжей. Поверхность гладкая, без видимых дефектов. Он провёл пальцами по стенке — сухо, твёрдо. Постучал ногтем — глухой, уверенный звук. Готово.
Угля было мало — четыре горсти на дне бочки. Эрик пересчитал: хватит на час работы. Может, полтора, если экономить. Для обжига — достаточно. Для настоящей ковки — впритык. Нужно было жечь древесный уголь из дерева — валить деревья, пилить, складывать в пирамиду, засыпать землёй, поджигать и ждать двое суток. Но это потом. Сейчас — обжиг.
— Сол, — сказал Эрик. — Хворост.
Мальчишка шагнул вперёд и начал укладывать хворост в горн. Тонкие сухие ветки — ель, берёза, что-то ещё — легли крест-накрест на каменный под. Поверх хвороста Эрик уложил угли — аккуратно, равномерно, чтобы жар распределялся по всей площади горна. Не кучей в центре, а слоем. Это он знал — откуда-то, из прошлой жизни, из знания, прятавшегося за мутным стеклом забытой памяти.
Огниво. Дорн дал вчера — старое, с истёртым кремнём и короткой стальной пластиной. Эрик высек искру. Раз, другой, третий. Искры сыпались на хворост, но не цеплялись. Четвёртый удар — искра попала на сухой клочок бересты, подложенный между ветками. Береста занялась — крохотный огонёк, оранжевый, хрупкий. Эрик наклонился и подул — осторожно, мягко, направляя дыхание. Огонёк вспыхнул ярче. Перекинулся на хворост. Ветки затрещали.
Через минуту горн гудел.
Звук — низкий, ровный, вибрирующий — заполнил кузницу. Не рёв, не гром — именно гудение. Как будто каменное нутро горна обрело голос. Дым — серый, лёгкий — потянулся вверх, в железный колпак вытяжки, и ушёл в трубу. Тяга работала. Воздух шёл через поддувало, раздувая угли, и температура начала расти.
Эрик стоял рядом и контролировал процесс. Подносил ладонь к стенке горна — не касаясь, в сантиметре от поверхности — и чувствовал жар. Глина менялась: из светло-рыжей становилась тёмно-красной, потом — серой. Запахло обожжённой землёй — сухой, горький, древний запах, который означал, что глина превращается в керамику.
Слишком быстро нагреть — и трещина вернётся. Глина лопнет от неравномерного расширения, и всё — заново. Ждать глину, месить, замазывать, сушить два дня. Этого Эрик позволить себе не мог.
Слишком медленно — не пропечётся. Глина останется сырой внутри, хрупкой, и при первой же настоящей ковке рассыплется от жара.
Золотая середина. Эрик регулировал тягу: подкладывал хворост, когда жар падал, убирал, когда росло слишком быстро. Открывал поддувало шире — жар усиливался. Прикрывал — слабел. Простая механика, но требующая внимания, терпения и чутья.
И вот тут произошло странное.
Он не знал, как это объяснить. Его пальцы — те самые тощие, слабые пальцы с мозолями от вчерашней работы — чувствовали температуру горна не просто как «горячо» или «холодно». Они чувствовали градации. Оттенки жара. Разницу между «достаточно» и «слишком», между «ещё чуть-чуть» и «хватит». Словно в кончиках пальцев были датчики, которых раньше не существовало.
Память тела? Наследие рода Ирвинов, впечатанное в мышцы и кости? Или система, подстраивающая восприятие под навыки?
Эрик не знал. Но чувствовал — и этого было достаточно.
Через два часа обжиг был завершён. Глина — каменно-твёрдая, серая, впечённая в стенку горна. Эрик постучал по ней — звонко, как по керамике. Трещина исчезла. Стенка горна стала единым целым — камень, кирпич и обожжённая глина, спаянные жаром.