— Сколько я… — начал Эрик и запнулся. Он хотел спросить: «сколько я спал?» или «сколько был без сознания?», но слова не складывались. — Сколько я лежал?
Дорн опустил взгляд, будто ему стыдно за ответ.
— Почти три месяца, молодой господин. Три месяца и… ещё несколько дней. После той ночи.
Той ночи.
Эти слова ударили не хуже холода.
В голове мелькнули вспышки: огонь, крик, запах дыма, треск дерева, красные глаза в темноте, тяжёлый удар — и боль в боку, горячая, как раскалённое железо. Потом — темнота. Лихорадка. Руки, которые держат его, вливают горький отвар. Лицо женщины, размытое, как в воде. И ещё — звук. Звон металла о кость.
Он сглотнул и заставил себя спросить то, что уже знал.
— Отец?
Дорн замер. Потом медленно покачал головой.
— Лорд Горан пал в ту ночь. Он… он дал нам время закрыть подвал. Если бы не он… — Дорн замолчал, и на секунду в его глазах вспыхнула не только печаль, но и злость. Не на Эрика — на мир. — Мы бы не выжили.
Эрик молчал.
Он не знал Горана. Не помнил его голоса, привычек, улыбки. Но тело знало. В груди что-то сжалось — глубоко, под рёбрами, там, где боль от раны смешивалась с другой болью, человеческой. Не его — Эрика Ирвина. И всё же теперь это было в нём, а значит — его ответственность тоже.
— Похоронили? — тихо спросил Эрик.
Дорн кивнул.
— За стеной. У вяза, молод… — он осёкся, словно понял, что сказал лишнее, и быстро добавил: — Там, где земля не слишком каменистая. Камень на могиле… мы поставили, какой смогли найти.
Эрик медленно вдохнул. Попытался представить могилу — и не смог. Вместо картинки было только чувство: пустота там, где должен быть человек.
— Расскажи, — сказал Эрик. — Всё. Что произошло. Кто выжил. Что осталось.
Он говорил ровно, но внутри каждое слово было как шаг по тонкому льду. Он боялся услышать правду. И в то же время понимал: без правды они все умрут.
Дорн заговорил.
Картина была скверной. Даже хуже, чем подсказывал запах гари в стенах.
Клан Ирвинов — род кузнецов и стражей лесного рубежа — почти перестал существовать. Последние годы были тяжёлыми: торговые пути сместились, рудник истощился, соседи платили всё меньше, а чудовища из леса становились наглее с каждым сезоном. Горан держался на мастерстве и упрямстве, но людей становилось меньше, денег — тоже. А лес будто учился: сначала давил мелкими набегами, потом — всё чаще, всё сильнее.
Три месяца назад лес ударил по-настоящему.
Не привычные твари, которых можно прогнать огнём. Пришли другие: крупные, покрытые костяными пластинами, с красными глазами. Когти рвали дерево, как ткань. Они пришли ночью, волной, и за несколько часов прорвали стену, сожгли конюшню, восточное крыло, пробрались к кузнице. Люди падали не потому, что были трусами, а потому что их просто смяли.
Горан Ирвин удерживал коридор, пока остальные закрывались в подвале. У него был клановый молот — тот самый, который в их роду передавали как символ, не как инструмент. Дорн говорил, что слышал удары. Долго. Пока не наступила тишина.
К утру твари ушли. Почему — никто не знал. Дорн говорил о предположениях: рассвет, насытились, что-то их отвело. Но в голосе слышалось одно: они не ушли навсегда. Они просто отступили.
Из тридцати с лишним человек, живших в поместье, осталось одиннадцать. Эрик — в бреду, с гниющей раной. Травница… была. Но не пережила зиму: заразилась от кого-то из раненых, и лекарства на неё не хватило. Дорн выхаживал Эрика как мог — травами, чистотой, молитвами и упрямством, которое осталось ему вместо семьи.
— Одиннадцать, — повторил Эрик, будто проверяя число на вкус. — Кто?
Дорн перечислил. И каждое имя ложилось в голову с коротким откликом — чужая память цеплялась за знакомые звуки.
Дорн — управляющий. Знает поместье и окрестности, умеет считать, вести записи, договариваться. Сам почти не держит оружие, но держит людей.
Бран — стражник. Единственный настоящий боец. Хмурый, молчаливый. Верен клану, хотя клан почти исчез.
Лира — служанка. Ухаживала за Эриком. Та, кто догадалась сушить мясо и делать запасы, пока остальные сидели в оцепенении. Практичная, резкая, не из тех, кто ждёт чуда.
Дед Хорт — конюх. Ворчливый, умеет чинить и строить. Лошадей больше нет — последнюю съели месяц назад, и Хорт это пережил, но не простил.
Четверо крестьян — двое мужчин, один молодой, один старше. Две женщины. И мальчишка Сол — помощник конюха.
Одиннадцать человек. Полуразрушенное поместье. Лес, полный тварей. Ни денег, ни припасов, ни союзников.