Сегодня он сделал инструменты для знахарки. Вчера — разобрал трофеи и запустил производственную цепочку. Позавчера — зачистил гнездо шипохвостов с тремя товарищами. Каждый день — шаг. Маленький, но направленный.
Люди приходили к нему. С задачами, с потребностями, с надеждой. Нэла — за инструментами. Рен — за шилом и резцом. Лира — за крюком для котла. Фен — за наконечниками. Бран — за оружием. Хорт — за скобами и петлями. Каждому — свой предмет. Каждый предмет — ответ на чью-то нужду.
Кузнец. Он был кузнецом. Не воином, не командиром, не лордом — кузнецом. Тем, кто делает вещи, которые нужны другим. Тем, кто превращает сырьё в силу. Тем, без кого стены — просто камни, копья — просто палки, а люди — просто люди.
Клан Ирвинов существует ради кузницы. Не кузница ради клана, а клан — ради кузницы.
Слова Горана Ирвина, переданные Дорном. Тогда Эрик их не понял. Сейчас — начинал. Кузница — это не здание. Это функция. Способность создавать. Превращать мёртвое в живое, бесполезное — в необходимое. Клан существовал, чтобы кузница работала. Кузница работала, чтобы рубеж стоял. Рубеж стоял, чтобы лес не пожрал мир.
Цепочка. Длинная, уходящая в прошлое на четырнадцать поколений. И он — Эрик Ирвин, чужак в чужом теле, с интерфейсом и навыком «Сбор» — стоял на конце этой цепочки. Последнее звено. Тонкое, слабое, недоделанное.
Но — звено. Связанное. Держащее.
Он положил ладонь на наковальню. Тёплый металл. Три перекрещённых молота в круге из пламени.
— Я здесь, — сказал он тихо. Не кому-то. Наковальне. Себе. Тем, кто стоял здесь до него. — Я учусь. Я делаю. Я не остановлюсь.
Наковальня ответила теплом. Ровным, глубоким, как пульс.
Эрик встал, погасил лампу и пошёл спать.
Завтра — обжиг воронки. Ковка наконечников. Тренировка с Браном. Может — выход за стену, если Бран одобрит. Нэла начнёт работать с ядом вожака. Рен закончит дубление второй партии шкур. Марк сделает ещё сто ударов копьём.
Завтра — ещё один день. Ещё один шаг. Ещё одна искра в руинах.
Из леса — тишина. Бубенцы молчали. Но Эрик знал: тишина — это пауза. И он собирался использовать каждую секунду этой паузы, чтобы быть готовым к тому, что придёт после.
Глава 12: Тренировка
Утро двадцатого дня началось с боли.
Эрик проснулся и первые десять секунд не мог пошевелиться. Тело — всё тело, от шеи до пяток — было одним сплошным воспоминанием о вчерашней тренировке с Браном. Плечи горели. Предплечья — деревянные, негнущиеся. Бёдра — будто набитые камнями. Пальцы правой руки — скрюченные, не желающие разжиматься: вчера он четыре часа ковал, а потом сорок минут бил копьём по воздуху. Мышцы отомстили за ночь.
Он заставил себя сесть. Потом — встать. Потом — потянуться, и каждое движение отзывалось протяжной, ноющей болью, от которой хотелось лечь обратно и не вставать до вечера.
Стамина: 80/80. Полная. Тело восстановилось — формально. Здоровье: 105/105. Ни царапины.
Но мышцы болели так, будто формальное восстановление — издевательство.
Сапоги. Лестница. Двор.
Бран уже ждал.
Не у ворот — у стены флигеля, на том самом месте, где вчера тренировал Марка. В руках — два копья: своё — с железным наконечником, боевое, — и учебное, без наконечника, с обмотанным тряпкой концом.
Рядом — Марк. И Фен. И Тоб.
Эрик остановился на пороге.
Четверо. Вчера их было двое — Марк и Эрик. Сегодня — четверо. Слух разнёсся: Бран учит. Бран — единственный настоящий боец в поместье, человек, который убивал тварей одной рукой, пока другой придерживал щит. Бран учит — и к нему пришли.
Фен стоял с топором на поясе и копьём в руках. Молодой пастух — жилистый, быстрый, нервный — уже умел драться. Не красиво, не по правилам — по-звериному, инстинктивно. Рубанул шипохвоста топором в бок — попал, выжил. Но Эрик видел: Фен понимал, что этого мало. Что в следующий раз тварь может быть быстрее, крупнее, умнее.
Тоб — крестьянин, сорок лет, обветренное лицо, мозолистые руки. С копьём обращался как с вилами — втыкал сверху вниз, всем весом. Эффективно против сена. Против шипохвоста — смертельно опасно. Для самого Тоба.
Марк — широкоплечий, хромающий, с повязкой на ноге. Стоял, опираясь на копьё, как на костыль. Но стоял.
Бран оглядел их. Лицо — каменное, без выражения. Глаза — тёмные, оценивающие. Он смотрел не на людей — на материал. Как Эрик смотрел на кусок ржавого железа, прикидывая, что из него можно выковать.
— Строй, — сказал Бран.
Никто не двинулся. Они не знали, что такое строй. Крестьяне, пастухи, кузнецы — не солдаты. Строй был словом из другого мира, из баллад о рыцарях и маршах.