Дорн кивнул. Помолчал. Потом:
— Барон.
— Знаю.
— Фалько расскажет. В Тарнвелле. Что поместье живо. Слух дойдёт.
— Знаю. Это — неизбежно. Даже если бы Фалько молчал — кто-то другой увидит дым. Кто-то — услышит звон молота. Мы не можем прятаться. Значит — нужно быть готовыми.
— К чему — готовыми? — спросил Дорн. — К войне с бароном?
Эрик посмотрел на него. Старый управляющий — с белым шрамом через бровь, с тёмными кругами под глазами, с тридцатью двумя годами службы клану — смотрел в ответ. Ждал ответа. Не утешения — ответа.
— К тому, что придут, — сказал Эрик. — Кто первый — барон или лес — не знаю. Но кто-то — придёт. И мы должны стоять.
Дорн молчал. Потом — медленно, тяжело — кивнул.
— Грамота, — сказал он. — Клановая грамота с печатью короны. Горан хранил её. Если грамота цела — у нас есть право. Формальное, законное право на эти земли. Барон не может их забрать, пока грамота существует.
— Где?
— В кабинете. Кабинет вашего отца — на втором этаже. Заперт. Ключ… — Дорн замялся. — Ключ у меня. С той ночи. Горан отдал, когда… перед тем, как…
Он не договорил. Не нужно было.
— Завтра, — сказал Эрик. — Завтра откроем кабинет. Найдём грамоту.
Дорн кивнул. Потом встал — медленно, как старик, которым он и был — и ушёл. К дому. К своей комнате. К тридцати двум годам службы, которые давили на плечи, как камни стены.
Эрик остался у костра. Один.
Смотрел на угли. Красные, мерцающие, живые. Каждый уголёк — маленький горн. Маленький огонь, который можно раздуть или дать погаснуть.
Сегодня — новая руда. Новый металл. Новый уровень предметов. Тесак с двенадцатью урона. Наконечники с пятёркой. Кухонный нож, от которого Лира — впервые — сказала «спасибо» без оговорок.
Завтра — кабинет отца. Грамота. Документ, который может стоять между ними и бароном, как стена. Или — как бумага. Зависит от того, есть ли за ней меч.
Фалько вернётся через девять дней. С рудой, с солью, с новостями. С новостями о бароне. С новостями о тварях на востоке.
Девять дней.
Эрик встал. Посмотрел на кузницу — тёмную, с потухшим горном, с наковальней, мерцающей в отблесках костра. На стеллаж — с двумя слитками и тремя единицами руды на полке. На молот — висящий на крюке, ждущий утра.
Пошёл спать. Через три часа — на стену. Вторая смена. Тоб уже ждёт.
Из леса — вой. Далёкий. Привычный.
Но где-то на востоке — за рекой, за Горной Заставой — что-то большое, покрытое костяными пластинами, медленно шло на запад.
К ним.
Глава 18: Кабинет отца
Ключ был старый. Железный, тяжёлый, с бородкой, похожей на зубцы крепостной стены. Дорн держал его двумя руками — не потому что ключ был тяжёл, а потому что руки дрожали.
Они стояли перед дверью кабинета на втором этаже. Эрик, Дорн. Больше никого — Эрик не звал. Это было… личное. Не его личное — Эрика Ирвина, мальчика, который вырос в этом доме. Но и его тоже. Потому что за этой дверью — наследие. А наследие теперь принадлежало ему.
Дверь — дубовая, тёмная, с железными полосами поперёк. Единственная запертая дверь в поместье. Все остальные — или сгорели, или висели на верёвках, или были заменены новыми, на петлях, которые Эрик ковал своими руками. Эта — стояла как была. Закрытая с той ночи, когда Горан Ирвин отдал ключ управляющему и пошёл умирать в коридоре с клановым молотом в руках.
Три месяца и двадцать пять дней. Столько дверь была заперта.
— Он отдал мне ключ у лестницы, — сказал Дорн. Тихо, глядя на дверь, а не на Эрика. — Перед тем как подняться наверх. Сказал: «Сохрани. Для Эрика, если выживет. Если нет — для того, кто придёт после.» Я спросил — что за дверью. Он сказал: «Всё, что осталось от нас.»
Дорн протянул ключ. Рука — неподвижная теперь, усилием воли. Старый управляющий не позволял себе дрожать, когда дело касалось долга.
Эрик взял ключ. Холодный, тяжёлый. На бородке — тонкий узор, едва различимый: три перекрещённых молота. Клеймо рода. Даже на ключе.
Он вставил ключ в замок. Повернул. Механизм — тугой, заржавевший от неподвижности — сопротивлялся. Эрик нажал сильнее. Щелчок. Глухой, окончательный, как точка в конце предложения.
Дверь открылась.
Запах ударил первым. Пыль. Старая, слежавшаяся, тяжёлая пыль — не та, что летает в воздухе, а та, что лежит толстым слоем на каждой поверхности, как серое покрывало. К пыли примешивался запах бумаги — сухой, чуть сладковатый. И ещё один — едва уловимый, на грани восприятия. Металл. Горячий металл и масло. Запах кузницы, впитавшийся в стены, в мебель, в воздух. Горан Ирвин приходил сюда из кузницы и приносил запах с собой. Запах остался, когда человек — ушёл.