— А карта? — спросил Дорн. — Эти… узлы?
Эрик помолчал. Шесть точек в лесу. Камни, вросшие в землю, окружённые мёртвой землёй, с трещинами, из которых что-то смотрит. Звучало как начало истории, которая будет стоить жизней.
— Пока — ждёт, — сказал Эрик. — У нас есть угрозы ближе. Барон. Чернокогти. Тварь, которая идёт с востока. Узлы — потом. Когда будем сильнее. Когда будем готовы.
— Мудро, — сказал Дорн. И — впервые за весь разговор — улыбнулся. Слабо, криво, но — улыбнулся. — Горан бы пошёл сразу.
— Я — не Горан.
— Нет, — согласился Дорн. — Не Горан. — Пауза. — Может быть — это к лучшему.
Он повернулся и вышел. Медленно, тяжело. У порога — остановился. Не обернулся — просто стоял. Секунду. Две.
Потом — ушёл. Шаги — по коридору, по лестнице, вниз. К своей комнате. К своей работе. К тридцати двум годам службы, которые наконец-то — начинали казаться не бессмысленными.
Эрик остался в кабинете.
Один. С дневником, с картой в инвентаре, со слитками, с молотом на стене.
Он сел за стол отца. В кресло — деревянное, с высокой спинкой, с подлокотниками, отполированными ладонями. Кресло было жёстким, неудобным, рассчитанным на человека крупнее. Горан был крупным — Дорн говорил. Широкоплечий, высокий, с руками, как корни старого дуба. Кресло — под него. Эрик в нём — тонул, утопал, как мальчик, надевший отцовский плащ.
Но — сидел. И смотрел на кабинет, который теперь был его.
Настольная наковальня. Эрик протянул руку, коснулся. Холодная — не тёплая, как большая в кузнице. Маленькая, декоративная почти. Но на ней — клеймо рода. Три перекрещённых молота. Как на браслете. Как на наковальне. Как на молоте. Как на ключе. Как на всём, что принадлежало Ирвинам.
Связь. Нить. Цепь, уходящая в прошлое на четырнадцать поколений.
Эрик положил ладонь на наковальню. Закрыл глаза.
И почувствовал.
Не тепло — этого не было. Другое. Эхо. Слабое, далёкое, как отзвук колокола, который перестал звонить минуту назад. Звон ещё висит в воздухе — не слышимый, но ощущаемый. Вибрация. Память металла. Тысячи ударов, нанесённых по этой наковальне за сто лет — учебных, детских, первых. Эрик Ирвин — настоящий, тот, чьё тело он занимал — когда-то бил по этой наковальне маленьким молоточком, под руководством отца. Первый удар. Первая искра.
Тело помнило. Не он — тело.
Эрик открыл глаза. Убрал руку.
Встал. Взял дневник. Посмотрел на молот на стене.
— Я вернусь за тобой, — сказал он.
Молот молчал. Но Эрик чувствовал — или ему казалось — что тепло рукояти стало чуть сильнее.
Он вышел из кабинета. Закрыл дверь. Запирать не стал — ключ убрал в инвентарь. Дверь — больше не нужно запирать. Кабинет — не склеп. Не мемориал. Рабочее место, которое будет использоваться. Дневник — читать. Карту — изучать. Образцы металлов на полке — оценивать. Письма — дочитать.
Кабинет отца — теперь его кабинет.
Не потому что он заслужил. Потому что больше некому.
Он спустился во двор. Полуденное солнце — яркое, тёплое, непривычное. Двор — живой: Хорт стучит у верстака, Рен скоблит шкуру, Лира несёт ведро от колодца, Сол бежит куда-то с деревяшкой в руке. Бран — у ворот, как всегда. Копьё, взгляд на лес.
Обычный день. Работа, ритм, система. Но Эрик нёс в инвентаре то, что меняло всё.
Грамоту, которая давала право.
Сталь, которая давала силу.
Дневник, который давал знание.
Карту, которая давала направление.
И память о молоте, который ждал на стене.
Вечером он сидел в кузнице. Один. Горн — потушен, день ковки закончен. На верстаке — дневник, открытый на странице с рецептом.
Рецепт — простой, из ранних записей Горана. Как правильно закалять наконечник копья, чтобы он не крошился при ударе о кость. Температура — светло-вишнёвая. Среда закалки — не вода, а масло. Масло даёт более мягкую закалку, наконечник — упругий, пружинит, не ломается.
Масло. У них не было кузнечного масла. Но было кабанье сало — жидкое при нагреве, густое при остывании. Сойдёт? Эрик не знал. Но попробует. Завтра.
Он перелистнул. Следующая страница — рисунок. Клинок. Длинный, прямой, с долом по центру и чуть расширяющимся к острию лезвием. Подпись: «Клановый клинок. Форма деда. Сталь — клановая. Закалка — двойная. Отпуск — низкий.» И ниже, другим почерком — приписка, видимо, позднее: «Я не смог повторить. Трижды пытался. Металл не слушает. Как будто ждёт — но не меня.»
Ждёт — но не меня.
Ждёт — кого?
Эрик посмотрел на свои руки. Тонкие, мозолистые, с ссадинами и следами ожогов. Руки кузнеца. Не великого — начинающего. Три с половиной недели у горна. Ковка седьмого уровня. Сила — одиннадцать.