Не «мы придём с армией». Не «мы защитим вас от всего». Реалистичное обещание, без ложных гарантий. «Мы будем знать и отреагируем». Это больше, чем ничего. И больше, чем кто-либо давал Камнеброду за последние годы.
— Третье?
— Люди. Мне нужны рабочие руки. Не все: один, два человека. Добровольцы. Те, кто хочет уйти из деревни и работать в поместье. Еда, кров, защита, работа. И оружие для тех, кто готов держать копьё.
Тишина. Староста смотрел на стол: на ножи, серп, топор, наконечники, семена. На предметы, каждый из которых стоил в деревне больше, чем месячный заработок. На подарки, которые ничего не стоили Эрику, кроме часов у горна и единиц руды из инвентаря.
— Горан, ваш отец, приходил раз в год, — сказал староста. — Привозил серпы, ножи. Забирал зерно. Не торговал, помогал. Говорил: «Вы на моей земле. Я ваш страж». Потом перестал приходить. Потом говорили, что погиб. Потом пришли люди барона.
Он замолчал. Посмотрел на Эрика пристально, цепко, как смотрят на человека, от которого зависит решение.
— Вы не ваш отец, — сказал староста. — Вы моложе. Тоньше. Я не знаю, сможете ли вы удержать то, что обещаете. Но… — Он посмотрел на ножи. На серп. На топор. — Но вы пришли. С подарками. Первый за три месяца, кто пришёл и не забрал.
Он повернулся к двери.
— Тим! — крикнул он.
Мальчишка, тот самый, шестнадцати-семнадцати лет, с длинными руками и настороженными глазами, появился в дверях. Быстро, бесшумно, как будто стоял за порогом и слушал.
— Это мой внук, — сказал староста. — Тимур. Тим. Охотник. Единственный в деревне, кто ходит в лес и возвращается. Стреляет как дьявол. Семнадцать лет, силён, здоров. И достал меня хуже зубной боли просьбами отпустить его к Ирвинам.
Тим стоял в дверях и смотрел на Эрика. Глаза яркие, живые, горящие. Не страх — азарт. Мальчишка, который всю жизнь просидел в умирающей деревне и увидел шанс.
— Я стреляю, — сказал Тим. Голос ломающийся, юношеский, но твёрдый. — Лук, арбалет, праща. Лук лучше всего. Попадаю в зайца с сорока шагов. В шипохвоста с тридцати. Могу ставить силки, выслеживать, разделывать. И хочу учиться. Ковать, драться, всё.
Эрик посмотрел на Брана. Стражник стоял за его спиной, неподвижный, с каменным лицом. Но глаза чуть сузились. Оценивал. Руки мальчишки длинные, жилистые, с мозолями от тетивы. Плечи узкие, но жёсткие. Стойка низкая, устойчивая, привычная для человека, который часами сидит в засаде.
Бран чуть кивнул. Еле заметно. Одобрение.
— Покажи, — сказал Эрик.
Тим исчез за дверью. Вернулся через минуту с луком. Самодельный, из вяза, грубый, без обмотки и накладок. Тетива из сплетённых жил, потёртая, не первой свежести. Стрелы в колчане из коры, четыре штуки. Наконечники костяные, кривоватые, но острые.
Вышли на двор. Тим огляделся, нашёл цель: столб забора в сорока шагах. Тонкий, в ладонь шириной.
Встал. Вскинул лук. Натянул. Выстрелил.
Стрела ушла быстро, плоско, без дуги. Удар сухой, деревянный. Наконечник вошёл в столб, в самый центр. Точно. Чисто.
Вторая стрела на два пальца левее. Третья на палец правее первой. Три стрелы в круге размером с кулак.
С сорока шагов. Из самодельного лука. С костяными наконечниками.
Фен, стоявший у стены, присвистнул. Тихо, сквозь зубы. Профессиональная реакция стрелка, увидевшего другого стрелка.
— Четвёртая? — спросил Эрик.
Тим посмотрел на него. Потом на столб. Потом прищурился.
— Четвёртая дальше, — сказал он.
Повернулся. Нашёл другую цель: обломок доски, прислонённый к стене сарая. В шестидесяти шагах. Узкий, в два пальца.
Выстрелил. Стрела, долгий полёт, чуть по дуге, ударила в доску. Вошла. Доска качнулась, но устояла.
С шестидесяти шагов. В мишень шириной в два пальца.
Бран молча шагнул вперёд. Подошёл к Тиму. Посмотрел на его руки. На лук. На колчан. Потом посмотрел ему в глаза.
— Кто учил? — спросил Бран.
— Никто, — сказал Тим. — Сам. С десяти лет. Кроликов стрелял, потом птиц. Потом шипохвостов, когда начали выходить из леса.
— Ты попадал в шипохвоста?
— Два раза. Один — убил. Второй — ранил, он ушёл.
Бран повернулся к Эрику. Лицо каменное. Но в глазах то, что Эрик видел редко. Удовлетворение.
— Берём, — сказал Бран.
Эрик посмотрел на старосту. Горан-старший стоял на крыльце, скрестив руки. На лице сложная смесь: гордость за внука, страх за него, облегчение, что уедет из умирающей деревни, и горечь, что деревня стала местом, откуда нужно уезжать.
— Ты уверен? — спросил Эрик. Не Тима, старосту.
— Уверен, — сказал староста. — Здесь ему делать нечего. Охота, забор, молчание. У вас будущее. Если оно есть. — Он посмотрел на Эрика. — Есть?