— Тогда мы идём в Среднее кольцо.
— Идём. Но не искать тело. Идти нам надо дальше, к обелискам.
— Это ещё зачем?
Дэ Шен встал, отряхнул колени и поправил ремень сумки на плече.
— Если Мин жив, он вернётся с тем, что найдёт в тумане, и его надо будет прикрыть. Если не жив, Обитель должна вернуться с Испытания с мешком жетонов в его честь. Он подмастерье, своё имя в секте он себе уже не сделает. Сделаем мы. Чем больше Знаков возьмём, тем громче старейшины услышат, что на тропе сгинул не безымянный подмастерье, а тот, кто помог нам дойти до первого места.
Горн смотрел на него молча и долго. Кулаки у него сжимались и разжимались.
— Хорошая мысль, — наконец выдохнул он. — Без мести, значит. Только жетоны.
— Месть оставь Кузне и Ордену, если пересечёмся. А нашего мы почтим жетонами. Это единственное, что мы можем сделать, не утонув в тумане дураками.
Горн кивнул, обернулся к разбитому обелиску и принялся разгребать осыпь сапогом. Дэ Шен смотрел, не вмешиваясь. Горн рылся недолго, пока носок не стукнулся о предмет, отозвавшийся лёгкой протяжной вибрацией.
Он нагнулся и поднял с земли предмет размером с крупную монету. Каменный жетон, гладкий, с выгравированным знаком посередине, и от знака по пальцам Горна расходилось тёплое свечение, привязавшееся к его ци с первым же прикосновением.
— Знак, — глухо сказал Горн и сомкнул пальцы над камнем. — С разбитого обелиска. Первый.
— Первый, — отозвался Дэ Шен. — Держи плотнее и не показывай никому. Мы пойдём дальше по гребню на ту сторону. Подобьём группу, если встретим своих, и будем брать Знаки, пока хватит ци в каналах.
Горн оскалился и убрал жетон за пазуху. Он подобрал сумку Мина с припасами и повесил её на плечо так, словно ноша эта принадлежала ему теперь на особом праве. Дэ Шен проверил узел на поясе и первым двинулся по гребню вдоль обрыва, к каменной перемычке на ту сторону пропасти. Горн напоследок глянул вниз, где туман уже не выпускал даже тени, и пошёл следом.
Мин очнулся от боли в левом боку, настолько резкой, что вдох застрял на полпути и не шёл дальше. Он лежал на чём-то горячем и бугристом, и это горячее подрагивало мелкой дрожью, которая передавалась в рёбра и в руки. Мин попытался разлепить глаза, и веки отозвались тупой пульсацией, а когда он их всё-таки открыл, увидел бок вепря, по которому ещё ползли кривые полосы остывающего жара.
Память вернулась рваными кусками. Тепловой талисман вспыхнул, туша обрушилась на щит, и Мина оторвало от каменного края. Он падал спиной вниз и в первый миг не чувствовал ничего, кроме ветра. Потом обугленная туша вепря, уже мёртвого от тепловой волны, пролетела мимо, и Мин вцепился в обожжённую щетину обеими руками, подтянулся и перекатился на спину зверя, прижавшись к шкуре всем весом, потому что внизу был только туман. Дальше пошли удары о скальные выступы, ветви хлестали по лицу снова и снова, а в конце тяжкий грохот выбил воздух из груди и бросил его в темноту.
Мин приподнялся на локте и огляделся. Он лежал на туше вепря, застрявшей в развилке поваленного дерева на каменистом уступе. Ствол прогнулся под весом зверя, корни вывернулись из земли, и вся конструкция держалась на честном слове и паре толстых ветвей, подпирающих тушу снизу. Плотный влажный туман стоял вокруг молочной стеной, и в двадцати шагах видимость заканчивалась. Сверху, откуда он упал, не проглядывало ничего, кроме белёсого свода.
Левый бок горел при каждом вдохе. Мин ощупал рёбра, надавливая пальцами вдоль каждого, и на третьем слева нашёл то, что искал. Ребро не сломалось, но сместилось, и при глубоком вдохе упиралось во что-то, от чего перед глазами плыли белые пятна. Мин перевёл дыхание на верхнюю часть груди, мелкими порциями, как делала мать, когда её прихватывала зимняя лихорадка, и боль стала терпимой.
Он слез с туши, ухватившись за ветку, и ноги встретили каменистую землю. Тело слушалось, левая рука двигалась, и пальцы сгибались без запинки. Куртка на спине висела лоскутами после когтей гиены и полёта сквозь ветви, а левый рукав был оторван ещё на гребне. Мин провёл руками по карманам и швам, проверяя каждый тайник. Талисманы были на месте, все до единого, плотно прижатые к телу складками ткани. Под рубашкой, на груди, Чернильница лежала в полотняной обмотке и не двигалась.
Мин посмотрел вверх. Скала уходила почти вертикально, покрытая мхом и лишайником, и терялась в тумане через полсотни шагов. Где-то там наверху остался обрыв, Горн, Дэ Шен, обломки обелиска и припасы в его собственной сумке.
— Ладно, — сказал Мин вслух, и слово повисло в тумане, не вернувшись эхом. — Еды нет, воды нет, наверх не залезть. Зато воздух свежий.