- Это моя неудачная шутка, - улыбаясь, оправдывался я, балансируя на краю обрыва.
- Я поняла, - весело говорила она.
В итоге мы дошли до того предела, когда не пожелать спокойной ночи пусть и в полпервого, в это время даже особенно, надежнее, считалось абсолютным предательством и коварной изменой. Как-то я поймал себя на мысли, что еще ни разу не сказав о любви мы уже жили совместной жизнью, как это ни странно звучит, на расстоянии, где отчет о том, где был, чем занимался, с кем встречался, стал неотъемлемым атрибутом предстоящего диалога. И в этом мы не чувствовали некого ущемления личного пространства. Никто не тянул нас за язык, мы это делали сами, осмысленно и вполне добровольно, подгоняемые некими импульсами, напором крови в аорте, легким трепетом, который случался не только от разговора, а даже от касания кнопки телефона с любимым именем. Мы сами загнали себя в клетку своих отношений. Добровольно сдались в плен. И сидели взаперти, как перезревшие девицы и кавалеры. Но возможно, так было у меня, а про нас я все придумал.
Однажды я набрал ее, уже лежа в постели. Было что-то около одиннадцати вечера и мне хотелось побыстрее услышать ее успокаивающий голос и пожелать добрых снов. Трубку она сняла быстро, как всегда и ее радостный "привет" сразу растопил одинокое сердце. Даже не растопил, а дал ему возможность пробежаться легкой трусцой перед сном.
- Привет, - ответил я.
- Привет, привет! - вторила она, бесконечно радостная.
- Как дела, как прошел день?
Голос мой звучал на распев. И петь хотелось на самом деле.
- Дела, как сажа бела. Была на работе, вечером в институте.
Ее простые шутки не казались мне неприятными. Я во всем видел красоту и смысл. Это бывает, именно в ту пору бывает, когда готов прощать все и на все закрывать глаза, когда мелочи кажутся мелочами, которыми на самом деле и являются. Это потом начинаешь цепляться за каждое неправильное слово, движение, особый взгляд, показавшийся косым, а пока... А пока все прекрасно, внутри бабочки в голове тараканы, любовные. И ее настроение, оно передавалось мне через расстояние. Словно пил божественный нектар. Перед сном это крайне полезно.
- Я уже лег. Смотрю телевизор. И очень захотелось тебе сказать несколько слов перед сном. Хороших слов. Очень хороших.
Я начал традиционную вечернюю мантру.
- Так говори...
Я вдохнул полной грудью весь ближайший воздух, каждую молекулу, каждый атом, ведь поток чувств мог быть бесконечным, а то, что не помещалось в голове, витало совсем рядом, готовое в любую минуту придти на помощь. Уже через секунду был готов наполнить мир радостью, любовью и благодарностью за жизнь. Но вдруг что-то пошло не так. Словно обрыв пленки на самом важном. Я аж привстал на постели, будто кто-то огрел дубинкой. Вот, вроде лежал расслабленно, а то вдруг сел и весь растерянный. И сердце с бега трусцой перешло на спринтерскую скорость, будто бегут за мной люди в масках в безлюдном переулке. И пальцы предательски дрожат.
-... Вадик, плоскогубцы в тумбочке.
Хотя телефон она убрала от головы, но про этого Вадика я услышал отчетливо. Так отчетливо, что вдруг захотелось "не знаю что сделать", к примеру, задохнуться от набежавшей волны. И голос ее ласковый и заискивающий, как со мной. Один в один.
Что-то вдруг обвалилось, растворилось. В одно мгновение. Аура безупречности, божественной невинности сорвались нестиранной занавеской, за которой скрывалось настоящее. Я и не заметил, как начал посапывать в трубку, зло посапывать. На самого себя, на свою мягкотелость и чрезмерную доверчивость. А она продолжала.
- ... Не в той, рядом. Да, здесь. Нет? Так, а в туалете на полке?
Она словно испытывала меня на прочность. Подвесила вниз головой на крючок и ждала пока голова не нальется кровью, и там что-нибудь не лопнет. Но в голове ничего не лопалось. В голове возникали безобразные картины, на которые только была готова моя болезненная фантазия. Сцены менялись, варьировали ситуации, мозг работал на все сто, отрезая одни допущения от других, потом скручивая их в единый клубок, потом снова распускал в различные потоки. Вот она, полуобнаженная, на диване, а может еще не полуобнаженная а лишь в короткой юбке, и в совершенно открытой маечке без лифчика. И конечно ее соски торчат торчком. А на столе непременно бутылка вина. И голос и слова. Она недавно этими словами, этим тембром любила меня. Не говорила, что люблю, но я знаю, что любила. Я это знаю на сто процентов, на двести.
Потом я услышал ее голос, обращенный, наконец ко мне:
- Извини, искали плоскогубцы.
Я молчал, как побитая собака, как провинившийся ребенок. И ничего лучшего в этот момент конечно не придумал. Истерить не мое, а вот походить с опущенными штанами и не вытертой попой вполне мог себе позволить. Я ждал, и она понимала, что я ждал.