Или, может, меня определяет моя воля? Воля к жизни, упрямство, с которым я цепляюсь за этот паршивый мир? Я выжил там, где другие ломались. Выдержал поглощение ядра, вынес муштру, прошел через подземелья, кишащие тварями. Но разве это моя заслуга? Или это просто Камень Бурь на груди тащит мое бренное тело, фильтруя этер, подсказывая об опасности, не давая сдохнуть? Система даже называет меня не Корвин, а Носитель. От одного этого тошно становится.
Просто контейнер для Системы и артефакта. И если завтра Система исчезнет, что от меня останется?
Вот правду говорят, если коту нечем заняться, он лижет яйца, а солдат начинает думать. И две недели марша, превратившиеся в тоскливую и до омерзения противную рутину, прекрасно это показывали. Каждый полёт, и каждую ночевку, оставаясь один на один, и приближаясь вместе с отрядом к непонятной развязке, я думал и думал. Пытаясь понять, кто я и что я такое.
От этого в голове была каша. Которую не спихнешь на тех, кто был до, они не решают, решаю я. Андрей хотел тихой, спокойной жизни, сидеть за компом и не отсвечивать. Он не был гениальным программистом, выдающимся и эксцентричным миллиардером и плейбоем, простой работяга, живущий свою жизнь, так как живут ее миллионы жителей планеты Земля. Или Лео, плохо образованный пацан, жизни не видевший и попавший под влияние дяди и безумно желающий получить его одобрение. На этом всё, Лео — как пустышка, или как говорят Леви, только заготовка человека.
А чего хочу я, Корвин?
А я хочу просто не сдохнуть. Банально, до смешного просто. Никаких великих целей, вроде спасения мира или обучения эльфов стрельбе из автомата. Да и эльфов тут нет, по крайней мере, пока не видел и не слышал. Проскакивала мыслишка, что те самые Старшие, живущие в лесу — это они и есть, но нет, там оказались мерзкого вида гуманоиды.
В общем, моё желание — это просто проснуться завтра утром.
Всё закрутилось последние месяцы так, что я просто не успеваю выдохнуть, меня как ту самую щепку, бросает по течению реки и конца, и края этому не видать. Приключения? В задницу такие приключения. И даже не скажешь, что я не подписывался, ведь я подписывал контракт, причём кровью!
Я пытался спрятаться в тени от своих недругов, желающих сделать из меня раба, и на какое-то время это получилось. Но война только добавила проблем. При этом я столько всего о себе выдал и натворил, что вполне очевидно, Стейни и Леви, если мы выживем, расскажут обо мне. если не городскому Совету, то клану, или семье, я даже не знаю до сих пор, кому они служат с такой верностью. Точно не секте. Тут какие-то сложные тройные связи, про которые нельзя спросить в лоб. Не поймут. Они ведь не воспринимают меня всерьез, скорее, как некую диковинку, которая разговаривает и фокусы показывает с рунами. Да и кто будет всерьез воспринимать восемнадцатилетнего парня, прошедшего учебку и полгода войны. Никто, откровенно говоря.
Ты должен иметь право на то, чтобы тебя могли уважать. А учитывая мир, в котором я нахожусь — право Силы.
Это ведь уникальный ответ, пусть сама логика его и хромает, который я почерпнул за всё время нахождения в этом мире, даже если учесть, что и видел я крохи от него. И ведь так и есть, это не про требование уважения, это про право быть субъектом, а не инструментом.
Я вдруг понял, что всё это время жил иначе. Как будто изначально согласился на то, что уважение равно награда. Медаль, которую тебе вешают, если ты хорошо служил, правильно сражался и умирал, эффективно выполнял приказы. Если ты полезен, то тебя терпят. Если ты силён, тебя опасаются. Если ты удобен, тебя держат рядом.
Но уважение… его мне никто не обещал.
И, наверное, это окончательное, как мне показалось, здоровое восприятие окружающей реальности, меня действительно пробудило ото сна. Пусть я еще не нашел ответа на вопрос, кто я и почему должен быть достоин уважения других? Но я уже нашел инструмент для его поиска.
— Бррр. — я начал резко спускаться, так как наверху, в небе, было слишком холодно.
Размышления увели меня слишком далеко от маршрута и при этом поднялся я непозволительно высоко, разглядывая огромный мир под ногами. Сколько тут, километр? Полтора? Хренасебе, так высоко я еще не взлетал. И трудностей никаких нет, кроме холода, даже ветер ничем не отличается от того, что дует ниже. И это странно — воздух же должен быть более разрежен, труднее дышать.