Мне уже все это поперек горла, а Одрика вообще перекосило, он схватился руками за голову.
— Спасибо, мы как–нибудь сами.
— Как–нибудь эти вопросы решать нельзя. Вы же МАГ, Вы должны это понимать.
— Но я не очень доверяю этим астрологическим знакам.
— А не обязательно по знакам, есть другие системы. Может быть, Вы узнаете о своем партнере что–то новое, неожиданное.
— Ладно, давайте.
— Я хочу продемонстрировать систему предсказаний по глазам. Ведь не знаю как на всей Северной равнине, а в Караваче это единственные такие глаза. И вот что про их обладателя говорит моя книга:
«Темно–карие очи свойственны людям чувственным, темпераментным, вспыльчивым и очень эмоциональным. Правда, они и отходят быстро, первые идут на примирение и сами легко забывают обиды. Темно–карие служат признаком энергичной натуры, признак страстности и любвеобилия. Таких трудно удержать от того, что они сами себе вбили в голову. "
«Темпераментным, вспыльчивым и очень эмоциональным» — это я сегодня уже наблюдала. «Первые идут на примирение» — тоже посмотрим в ближайшее время, «страстность и любвеобилие» — проверять не буду, пусть кто–нибудь еще. А вот, «трудно удержать от того, что вбил себе в голову» — тоже очень похоже на правду. Но это само по себе не плохо, только материал для вбивания нужно аккуратненько подкладывать, чтобы вбивалось что необходимо, в данном случае мне.
— Одрик, смотри, мне про тебя все и рассказали. А нельзя это записать?
— Я даже дам Вам готовую страницу! — И изящно вырезает ее из книги, а! ну конечно, если Одрик здесь один такой, то больше эта страница никому не нужна. Меняю страницу на серебряную монету.
— А молодой человек ничего бы не хотел узнать?
— НЕТ! — выдавливает из себя Одрик. Он уже на взводе, резко соединяет ладони, не невесть откуда взявшийся сквозняк захлопывает книгу горе–предсказательницы.
— Простите, уважаемые, — начинаю я, как мне кажется спокойным голосом, — но вы сами только что прочитали какой он вспыльчивый и темпераментный. Не стоит больше испытывать его энергичную натуру, он весьма отходчив, как и сказано, но до того успеет «разнести вашу халабуду вдребезги пополам». Сегодня он МОЖЕТ…
— Ну что ты несешь? — Страдальчески шепчет мне на ухо Одрик.
— Нарабатываю тебе репутацию, — отвечаю я тем же образом.
Тут, как рояль из кустов, появляется долгожданный мэтр и в нашу честь извергается официальное витиеватое благопожелание. На столе располагаются рулончики весьма дорого украшенной бумаги, в них по два листа с вензелечками–цветуечками, а один просто гладкий. Собственно он один и нужен был, его и передадут глашатаю, а два других нам на память и для архива. На мое замечание, зачем архиву такие архитектурные излишества, мэтр даже обижается. Далее идут варианты текстов: стандартный, восторженный, божественный…. Одрик уже не слушает, хватает стандартный свиток, ставит там свой стремительный росчерк, даже его перо ломается. Я быстренько пририсовываю закорючку, на досуге надо как–нибудь придумать себе затейливую роспись со всякими вавилонами, я же знать, мне положено. Одрик прерывает медоточивый словесный поток мэтра:
— Все, этого достаточно. Я сказал! — последний восклицательный знак еще и подкреплен хлопком по столу. Хорошо, что не кулаком, а просто ладонью, хоть и ходит Одрик у меня в художниках, но его рука рисует не по бумаге, а скорее по камню. Под его пальцами поблескивает золотая крона, это более чем щедро. Я бы из вредности просчитала каждый медяк, но Одрик у нас натура страстная.
— Наше время весьма дорого, мы и так непростительно много потратили его на вас. Встает, берет меня за руку, тащит меня к выходу.
— Простите великодушно, — мэтр Гирам уже в коридоре догоняет нас и едва не бросается в ноги, — завтра прием у доджа, и по правилам оглашение состоится в начале официальной части. Вы приглашены на это мероприятие?
— Да, мы завтра в нем участвуем, — сообщаю я с гордостью.
— Мы еще завтра в чем–то участвуем?
— Одрик! Ну как же…
— А! Ну–да, конечно…, — и рвется на волю. А в меня мертвой хваткой вцепилась астрологиня:
— Асса Анна, Вы не объясните, что означает «халабуда»?
— Э–э–м… в общем… там, где я раньше жила, так назывался салон предсказаний исключительно для высокорожденных особ.
— О–О–О–о–о! — польщено стонет Ольфире.
Все, вырвались! Не ожидала я такой нудятины, просто отряхнуться хочется, как будто заляпалась чем–то. А Одрик стоит при свете дня чернее тучи, Мара примостилась в его тени.
— Ну и чего ты боялся, видишь, совсем не больно было.
— Еще чуть–чуть и загрызу первого встречного.
— И я, кстати, его поддержу в этом начинании, — встает на его сторону Мара. — А если хозяйка и далее намерена забывать о кормежке, то я начну сомневаться в ее божественности.
— Мара, это что, бунт?
— Если хочешь — ДА. И вообще мы объявляем забастовку! Голодом морят, работать заставляют…
— Кто это — вы?
— Я и этот кобелек.
— Где ты тут кобеля увидела, так…щенок еще.
— Ты так говоришь, потому что он не твой.
— А тебе–то это откуда известно?
— Да я вас всех насквозь чую, забыла? Своего не подпускаешь, чужого заманиваешь. Нехорошо все это…
— Да кто ты такая, чтоб меня учить?!
— Я? Да у меня два раза щенки были, я, по–вашему, вообще мать–героиня. Ишь, кто я такая? И в кобелях я не хуже твоего разбираюсь… Этот нам в стаю сгодится, только на задних лапках перед тобой прыгать не будет, и не надейся.
Одрик взирал на это с высоты собственного роста, не найдя другого подходящего обращения, начал просто:
— Девочки! Вы, собственно, о чем, вы кого имеете в виду?
Мара садится у него в ногах и решительно сопя, заявляет:
— С места не сойду без кормежки, и он тоже!
— Мара, хочу тебя огорчить, у вас с ним разные вкусовые пристрастия. А уж питьевые насколько разные — и не представляешь.
— Ну почему, от пива и я бы не отказалась, — задирает морду вверх и смотрит на Одрика мечтательно–мечтательно. Рядом проезжает извозчик, я останавливаю.
— Можете и дальше торчать тут как вкопанные, а я еду к Джургу обедать, а вы можете протестовать тут, сколько хотите.
Последний аргумент принимается голодной парочкой во внимание, и мы все едем обедать.
На входе в трактир Джурга меня караулит с обиженным видом один из рестораторов, к которому я, ввиду сложившихся обстоятельств, просто не дошла.
— Простите меня великодушно, такая масса дел, никак не успеть, — расшаркиваюсь я. — Но готова компенсировать Вам ожидание. Завтра мой первый визит к Вам, мало того, Вы даже можете сейчас пустить слух, что я у Вас с утра завтракаю, и не одна, а в компании молодого человека. Не могу сказать какой, но эффект будет. — И, махнув ресторатору на прощанье, иду вслед за всей компанией к моему столику.
Одрик устраивается, на месте, где раньше сидел…, а чего уж там, а у меня есть несколько вопросов к хозяину заведения. Присесть у стойки негде, но я и пешком постою…
— Джург, распорядись насчет обеда, а у меня к тебе есть несколько вопросов. Первый: у тебя свободные номера есть?
— Конечно, есть, сейчас же день, все свободные… у меня ж только ночуют, надолго никто не задерживается…
— Тогда будь так любезен, зарезервируй за мной два номера, рядом с моим.
— А зачем два?
— А ты стеночку между ними убери, чтоб чуть попросторнее было, матрасы выкини и кровать нормальную поставь, ну хоть топчан какой–нибудь. У меня для тебя постоялец есть. Вот со мной пришел… Он тут, рядом со мной несколько дней поживет.
— Хорошо.
— И, Джург, выброси матрасы, что там были и положи на кровать новые. Не экономь, не надо…
— А зачем, хорошие матрасы, им еще и месяца нет.
— Джург, матрасы может еще и не старые, но в них столько клопов, что они в номерах строем ходят, как в какой номер постоялец приходит, так они все туда ломятся, я их через все стенки слышу, как они строем маршируют из одного номера в другой.
— Но к вам, то они не заходят?
— Ну, если бы ко мне хоть один зашел, то ты бы об этом узнал первым.