— Давай познакомимся, можешь звать меня амма Одо.
— Очень приятно, Анна. — Страшно растерялась, вроде надо дать пожать руку, а они у меня заняты мечами. Пояс с перевязью, спросонья, я не одела и потащила мечи просто в руках.
— Ты их все–таки принесла. Я давно хотела на них взглянуть. Сними с них ножны.
И она указала на плоский, словно стол, валун. На него легли мои гордые красотки. Говорят, совершенство недостижимо, но вот же оно передо мной. Это, конечно, смертоносное оружие, но я глядя на них, не испытываю ни страха, ни опасности, только восхищение. А теперь, когда в них отражается танцующее пламя костра, они кажутся вообще живыми, когда блик пробегает по изгибу лезвий, то кажется, что они облизываются в ожидании скорого пиршества, что они так истосковались, изголодались и ждут, ну когда же, когда!
Старуха снимает со своей головы покрывало, ее голова не уступает в белизне снежным вершинам хребта, и встает на колени перед стальными сестрами. Она что–то шепчет им на непонятном языке, похоже древнеэльфийский, слишком древний, не хочу прислушиваться. Это должно остаться между аммой Одо и мечами.
— Тебе известно их происхождение?
— Ну да, они эльфийские.
Ведьма лишь усмехнулась в ответ. Она опять подошла к костру… Пламя костра отразилось в ее сединах, и она оказалась окружена золотистым облаком.
— Это слабо сказано, еще как слабо.
— Присядь, — говорит она мне, — не люблю, когда надо мной нависают.
Я выполняю ее требование, опускаюсь на расстеленное на песке одеяло, Мара усаживается рядом, затихаю. Похоже, амма Одо готовится к очередному рассказу, настраивается, ищет глазами что–то. Глубоко вдыхает чистый зимний воздух и начинает:
— Те две сестры не эльфийские, и не гномьи, они не ларийские вообще. Эльфы просто имели честь, придать двум сущностям форму, наиболее подобающую для них. Они сложились из осколков звезды….
Наш великий Андао, как и большинство звезд…ты же знаешь, что звезды, это далекие от нас солнца, да?… вот он одинок. Но бывают звезды, которые светят в паре, одна кружит вокруг другой, а бывает они кружат вокруг общего центра поражая всех ярчайшим светом. Таков Эль–Сир, нос первого криллака, последовавшего за своим хозяином Ормаром на небо. Вот и Андао была уготована другая судьба. И к нему из небесной глубины спешила прекрасная юная звезда.
Местное небесное население отнеслось к этому по–разному. Марис и Мурана, брат с сестрой, вообще приветливая парочка, любят играть и веселиться, они были рады встретить гостью. А Танис… Танис ведь не всегда была темным пятном, когда–то она тоже светила ярко величественно проплывая над этим миром… она в тайне мечтала о Андао. Но Андао — истинное светило, а кто она, всего лишь одна и лун этого мира, он ее даже не замечал. Андао ждал свою звезду, свою Шамири, они уже тянулись к друг другу лучами, а мои далекие–далекие предки видели, как по ночному небу развевается ее шлейф. Но страшное дело — ревность. Действовать в открытую у Танис не было никакой возможности, но она всегда творила что–то исподтишка. Она подставила Шамири подножку, сбила ее со своего пути, и звезда стала падать на Лари.
Жизнь всех живых существ Лари должна была прерваться, сама планета еще бы пережила столкновение, но осталась бы пустой и безжизненной. Но звезды несут в себе невиданное благородство, на то они и звезды. Шамири разбила себя на осколки не долетев до Лари. Потому что звезд на небе много, а живых планет мало, считала она. И вместо всепожирающего пламени на нас снизошел звездный дождь. Никогда до этого, и никогда после никто из эльфов, орков, гномов, людей, остальных рас не видел, и увидит нечего подобного… Андао был готов испепелить Танис до тла, но просто погибнуть, слишком легкое наказание для нее. И великий Андао оставил ее обожженной, в золе и пепле, кружить там, где другие светят.
Иногда Андао смотрит на нас, на то, что мы творим, и думает, а стоил ли угасший свет его Единственной, пожертвовавшей собой? Достойны ли наши деяния ТОЙ, что сама погасила свой свет в обмен на наши ничтожные жизни? И не знает ответа.
Ведьма смолкла…. Она опустила голову, тяжело дышала, по всему видно, что устала. Я и не заметила, что слушала ее не в одиночестве, что молодежь пустынников также «сидела в партере», и слушали свою амму — всеобщую бабушку Одо. У старой ведьмы, пересохло в горле, и кто–то из слушателей подал ей чашу с водой, она припала к ней изможденными, бескровными губами.
— И в память об этом, у каждой рас Лари есть традиция называть девочек в честь угасшей звезды…. На разных языках звучит немного по–разному, но не узнать нельзя. Теперь о нашем с тобой деле… Как бы тебе объяснить… Пройдя через ритуал не ты объединяешься с сестрами, а скорее они принимают тебя к себе. Не ты их выберешь, а они тебя. Если ты им не понравишься, то единение не состоится. Можно, конечно, привязать их мощным заклинанием, но это нарушает весь смысл, и я этого делать не буду. Но с тобой все должно пройти до конца, как мне кажется, они не против, ты им даже интересна.
Ведьма Одельви нехотя встала, оглядела местность.
— Найди себе местечко. Я сначала думала про этот камень, но сестрам все равно, с той высоты, откуда они упали, никакой разницы нет. А вот тебе лучше обойтись без лишних синяков. Нет, они тебя не заденут, ты сама можешь пораниться, так что устраивайся поудобней.
Замечательно, я всегда любила комфорт. Неподалеку мне попалась крошечная ложбинка, как раз, падать из нее некуда. Ведьма одобрительно кивает. Туда молодые кладут белые кости и сверху стелют большую шкуру белого гваррича и вместо подушки кладут кусок твердого как камень пустынного дерева.
— И одежду, если тебя это не смущает, сними. Я не знаю, что после от нее останется. Не бойся, не замерзнешь.
Я боюсь? Еще чего, не на ту напали! Да и смущаться я разучилась, лет в восемнадцать, когда встречалась с одним художником. Не о том я думаю, не о том…
— Я не могу тебе сказать точно, что будет. Что будет, это только твое.
Конечно только моё, а чьё же еще. Скидываю одежку, ложусь на шкуру, полешко под голову, обнимаю сестер. Жду …
Ведьма кивает своим соплеменникам, они кидаются врассыпную и тут же доносится нарастающий барабанный бой. Сама она как бы подцепляет из костра на указательный палец огненную нить, на палец другой руки тоже. И огонь бежит за ней послушно, как собачка на поводке. Старая эльфийка указующими перстами навстречу друг другу проводит в воздухе над головой круги. Нити огня бегут по мановению ее рук и замыкают вокруг меня круг, двойной круг. Только огонь не обычный рыжий, а синеватый, как из газовой конфорки.
Барабанный ритм усиливается, за огненным кругом пританцовывают пустынники. Ритм какой–то до раздражения знакомый, эльфийская молодежь еще начинает хлопать в ладоши и что–то поет, что–то несложное, вроде куплетов и припевов. Один парень покрупнее и побасовитее запевает, три девицы ему вроде отвечают. Ух! Да неужели, ну так и, кажется, что сейчас польется: «РА! РА! Распутин! " Бони–М пустынный, тоже мне. Ну а старуха–то какова, она оказывается этим всем еще и дирижирует, и все подчиняются одному движению ее пальца. Одельви соединяет руки над головой, по идее должен быть хлопок. Хлопка нет, из ее ладоней вылетает белый светящийся шар и зависает у меня над головой. Она выбрасывает пальцы из сжатых кистей резко вверх и стена огня так же резко поднимается и замыкается на висящем надо мной шаре. Вот тут уже раздается хлопок, да такой что отрубает все звуки. Я лежу в огненном куполе в полнейшей тишине.
Что такое? Мне это не кажется? Сестры начинают шевелиться, они скользят по мне как змеи, опутывая блестящей лентой. Снуют все быстрее и быстрее, и я покрываюсь жидким металлом. Он проникает внутрь меня, он во мне… Мне то холодно от обжигающего холода металла, то жарко как от раскаленных капель, вылетающих из домны. Хочу закричать, то ли от боли, то ли от восторга, не знаю чего больше. Но мой рот уже залеплен, я ощущаю металлический привкус на языке, вот и глаза заливает этот расплав. Все… Кто–то берет меня за руку, и за другую тоже, я осмеливаюсь открыть глаза…
Темнота…Самая густая темнота какая только может быть, но через секунду вспыхивает искорка, за ней другая, далее они вспыхивают лавиной. Искорки складывают очертания двух девушек держащих меня за руки. Мое тело тоже из искорок, из мириадов крошечных искорок. Мы можем пересекаться, проникать друг в друга, и это не больно, это забавно. Мне нравится, девушкам тоже. Больше всего нам нравится быть одним целым это так приятно, как многократный оргазм, даже еще круче. Неохотно разделяемся, девушки показывают куда–то вниз; мы висим в пространстве, а под нами крутится шарик, в котором я узнаю Лари. Ну да, совсем как на глобусе в библиотеке. Рядом со мной что–то возникает. Я поднимаю глаза, передо мной застывший лоскут света, это Андао приблизил свой лик. Гордый, даже надменный взгляд, профиль безоговорочного победителя, критично сложенная линия рта, ни дать, не взять — Цезарь. Мне даже хочется выкрикнуть: «Аве, Цезарь! ", но рта не могу раскрыть. И смотрит на меня оценивающе, ну дела!