— О, бедный Люциан. Дай-ка я кое-что расскажу тебе о твоем маленьком Ромео. Он не хотел детей. Он не хотел Рорка. И я подозреваю, что он не хотел ребенка, которым была беременна Амелия, когда покончила с собой. Вообще-то, я готова поспорить, что именно поэтому она и убила себя.
— Откуда ты вообще знаешь, что она была беременна?
— Один из её анализов случайно попал в медицинскую карту Лауры. Сначала я подумала, что это Лорин, пока не посмотрела на имя в бланке. Амелия Блэкторн. Положительный ХГЧ за две недели до самоубийства.
— Лаура сказала…
— Плевать я хотела на то, что сказала Лаура. Женщина только что вошла голой в переполненный зал. Ты думаешь, она соображает, что, черт возьми, происходит в её семье? Если не считать её драгоценного Люциана…
— Ты просто завидуешь.
— Завидую? Тебе и Дьяволу Костяной Соли? Забирай себе это убийственное ничтожество. Не веришь мне? Спроси Джулию. Амелия никогда не оставляла таблетки там, где Рорк мог бы их достать. Никогда. Рорк боялся заходить в её комнату из-за этих чертовых кукол.
Джулия говорила мне то же самое в первую же ночь, когда я осталась в той комнате. Она сказала, что Рорк отказывался туда входить, что он до смерти боялся куклы на тумбочке. И всё же, это не доказывает вину Люциана в убийстве — ни Амелии, ни Рорка. Если предположить, что Рорк на самом деле мертв.
— Ты строишь предположения о нём без доказательств. Ты даже не знаешь наверняка, мертв ли Рорк, но уже готова обвинять Люциана?
— Ты ничего о нем не знаешь. Его уродливое лицо так глубоко залезло тебе под платье, что ты ослепла и не видишь ничего вокруг. Я видела мужчин, которые приезжали в этот дом. Иногда? Они не уезжают. Ты знала, что этот замок построен на огромной куче костей?
Непрошеное воспоминание о мужчине, которого Макаио и Рэнд сопровождали в лифт, вспыхивает перед глазами. Тот самый, в котором я была уверена — Франко. Ужас на его лице, когда двери лифта закрывались, будто он внезапно что-то понял. Я не помню, чтобы видела, как он уходил.
Первые ростки сомнения холодком пробегают по затылку.
— Почему же ты тогда всё еще здесь?
— Это не имеет значения. И плевать мне, веришь ты мне или нет. Но мой тебе совет? Будь внимательнее.
ГЛАВА 38
Люциан
Семь лет назад…
Сгорбившись над бумагами, разбросанными по столу, я обхватываю лицо руками, пытаясь мысленно заглушить крики моего месячного сына, Рорка, доносящиеся через две комнаты. Протоколы последнего собрания инвесторов — единственное, что есть у меня для подготовки к отчету, который я должен представить отцу сегодня позже, и я внезапно жалею, что не поехал в Глостер, чтобы поработать в тишине и покое своего тамошнего офиса.
Этот пронзительный визг — выше моих сил; я швыряю ручку на стол и рывком встаю из-за кресла. Какую бы няньку ни наняла моя мать сразу после его рождения, она должна быть глухой, чтобы не слышать эти чертовы крики.
— Анна! — рычу я, выходя в коридор.
Минуту спустя она так и не появилась и не ответила мне.
— Анна!
Всё еще ничего, кроме непрекращающегося воя из детской, которую, я не сомневаюсь, намеренно устроили в том же коридоре, просто чтобы меня бесить.
Я влетаю в коридор, к двери, за которой крики звучат громче всего, и с грохотом распахиваю её.
— Анна!
Вместо няни я нахожу Амелию: она сидит в кресле-качалке, глядя в пустоту и склонив голову набок. Она не делает ни малейшей попытки успокоить ребенка и даже не удосуживается заметить мое появление.
Няни, которой мы наверняка платим баснословные деньги за то, чтобы этот пацан молчал, нигде не видно.
— Где Анна?
Сначала мне кажется, что мой голос не может пробиться к ней сквозь плач Рорка, но Амелия поднимает на меня глаза. Как же сильно она изменилась за последние несколько недель. Яркая молодая девушка, когда-то энергичная и остроумная, теперь носит на лице темные круги депрессии и страданий. И я отказываюсь брать на себя вину за это.
— Она сегодня не пришла. Нужно было… по делам отлучиться. — каждое слово дается ей так, будто она обессилена и задыхается, её едва слышно за этими жалкими криками.
— Ты собираешься его утихомирить или позволишь ему орать целыми днями и ночами? Я пытаюсь подготовиться к важной встрече.
Её взгляд скользит к колыбели, где Рорк всё еще не умолкает. Слезы наполняют её глаза, она качает головой, и её нижняя губа дрожит.
— Я не могу.
Моя мать говорит, что это послеродовая депрессия, но я всё равно терпеть этого не могу. Она ничего для него не делает. Даже на руки не берет. Почему она не договорилась о запасной няне — выше моего понимания.